Не погаси огонь...
Шрифт:
Булькает вода. Пилки грызут стальные прутья, ранят ладонь…
Снова пошло письмо на волю. Договорено: 15 августа, два часа пополудни.
День 15 августа начался как обычно. Утром надзиратель Григорьев проверил камеру, простучал молотком прутья решетки на окне. Принес завтрак. Потом, время от времени заглядывая в «глазок», видел арестанта за привычным занятием: Тер-Петросян кормил щегла, бродил по камере, что-то напевая, лепил из хлебного мякиша фигурки.
В обед разносить миски помогал Григорьеву надзиратель Жданков. Арестант из четвертой камеры попросил проводить его в уборную. Надзиратель отворил дверь, впустил
Камо остался один. Вскарабкался на умывальник, подтянулся. Из окна виден Верийский мост. Уговорено, что на краю его, справа у перил, будет стоять товарищ. Ровно в два он подаст первый условный сигнал, означающий, что все подготовлено, – вытрет лицо большим белым платком.
Человек стоит. Но почему нет сигнала? Может быть, это кто-то другой?.. Ага, достает платок!..
Камо спрыгнул на кафельный пол. Несколько движений пилкой – и падают заранее надрезанные кандалы. Прыжок – и он в соседней каморке-ванной. В углу узелок. Молодец Брагин! Камо сбрасывает больничный халат, натягивает брюки и рубаху, хватает скрученную кольцами веревку. Снова взбирается к окну.
Товарищ должен подать второй сигнал – расправить платок и уронить его в реку. Сигнала нет. Человек на мосту нетерпеливо прохаживается вдоль перил. Что случилось?..
Тер-Петросян переводит взгляд на противоположный берег. Черт возьми, какие-то люди спустились к Куре! А время идет. Вдруг кто-нибудь из больных попросится в уборную? Или надзиратель спохватится, что долго не возвращается арестант из четвертой камеры?.. «Уходите! Уходите!..»
Берег опустел. Камо ждет сигнала. Что там еще? Плетется старик с собакой. Отстегивает поводок. Собака бросается в воду. Нашли время!.. Камо чувствует, как тяжелеют ноги.
Платок! Выпорхнул из рук товарища и белой чайкой начал парить над рекой.
Усталости как не бывало. Рывком он выдергивает перепиленную крестовину решетки. Затягивает морской узел. Выбрасывает наружу веревку. Собирает все силы, подтягивается на руках к окну – и втискивает себя в прорезь, разрывая одежду и раня тело.
15-го августа. Понедельник
Читал и немного погулял. Принял Григоровича и Гернгроса, бывшего начальника Генер. Штаба. На ферме депутацию крестьян здешних деревень. Завтракал с детьми без Аликс, т.к. у нее болела голова и была легкая инфлюенца. В 2 1/2 вдова Оренбург, каз. офицера Кудашева, приехавшая верхом из Харбина, поднесла свою лошадь Алексею. Потом прибыла еще депутация от Екатеринославского полка с жетоном для него. Погулял и покатался в байдарке в канале, т.к. было очень свежо и порядочное волнение. Но погода совсем теплая. В 6 час. принял Макарова Госуд. Секр. Читал до 8 ч. Обедали Сандро и Артур.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Антон, приехав в Тифлис, сразу же отправился на розыски Васо.
Район Сололаки в противоположной стороне от вокзала, за Курой, и чтобы добраться до него, надо было пересечь весь город. Верийский мост седлал реку. Вода в ней была серо-зеленая, мусорная. За мостом, поднявшись по крутому склону, Путко вскоре вышел на Головинский проспект. По правую руку тянулась невысокая колрннада дворца наместника. Через две сотни шагов изгиб проспекта уперся в Эриванекую площадь.
Антон
Теперь, как и тогда, четыре года назад, площадь была заполнена народом. Катили ландо, тяжеловозы-битюги везли телеги с бочками, ящиками и штуками тканей к торговым Солдатским рядам и Темному рынку; красовалась вывеска над зданием газеты «Кавказ»; у штаба военного округа вышагивали часовые… Путко свернул за угол, пошел вверх, к Коджорской горе по извилистым крутым улочкам Сололак. На Кахетинской он без труда нашел одноэтажный, выложенный как сакля из дикого камня дом с настежь распахнутыми дверьми. На стук высыпали замызганные детишки – мал мала меньше, женщины загомонили по-грузински.
– Мне нужен Васо, – попытался объяснить он. – Васо Гогишвили.
Женщины показывали вниз, в сторону центра города. Единственное, что он понял, – Васо нет дома. Решил, что придет вечером.
Спустился к набережной Куры. Напротив, у изворота реки, громоздился Метехский замок. Серо-желтый камень. У основания – плотный, такого же цвета, кирпич. Серые острые крыши. Высокая ограда опоясала тюремные строения, слилась с отвесно обрывающейся в реку скалой. Скала была голой, лишь кое-где вцепились в известняк пучки кустарника и чудом росла на камне пушистая ель. Из-под стены крепости сочилась вода, и по этой темной полосе живо зеленела трава. На половине расстояния от гребня скалы до воды была выбита пещера. То ли естественный облом, то ли память о труде человеческом. В стороне от замка лепились над обрывом дома: арки балкончиков, баллюстрады, открытые и застекленные террасы. Ветер колыхал развешанное пестрое белье. Жизнь! В нескольких шагах от стены каземата. А там, за неприступным камнем, – его друг… Как спасти его?..
Вечером Антон снова пришел на Кахетинскую. Дверь дома была все так же открыта настежь. На сей раз на его стук никто не обратил внимания. Он вошел. В доме не было коридора, Антон сразу попал в большую комнату. За столом сидели мужчины. На пришельца уставились несколько пар глаз.
– Я хотел бы видеть Васо Гогишвили.
Из-за стола поднялся огромный мужчина. Его голова едва не упиралась в потолок.
– Васо – я. Заходи, гостем будешь! Садись, дорогой гость! – Он показал волосатой ручищей на свободное место у стола, на котором возвышалась оплетенная бутыль емкостью ведра в два. Наполнил кружку. – Пей!
– Я по делу, – опасливо глянул на сосуд Путко.
– Дела потом, дорогой. Твое здоровье! За здоровье дорогого гостя!
Мужчины заулыбались, потянули свои полные кружки. По кругу пошли тосты. Говорили по очереди, на грузинском. Антон не понимал, но, видя обращенные к себе лица, догадывался, что речь идет о нем и славословят его. Что они знают о нем – и что он знает о них?..
– Пей, дорогой друг! Хор-рошее вино! Куришь? – Васо подал ему надорванную пачку папирос. – Кури. Хор-рошие папиросы!