Небесные
Шрифт:
Его перебили. Завыли, закудахтали, заплакали женщины, потянули к министру руки, будто мог что-то сделать, оглушили воплями. Он смолк, давая горю выплакаться.
– Ти-ихо!
– крикнул Карх.
Мгновенно разом заткнулись. Сразу три его сына служили под началом Харда.
– Разошлись все по домам! Если нет работы, так счас найду. А ну марш!..
Нехотя, один за другим сельчане разошлись. Дождавшись, когда опустеют улицы, Карх негромко сказал:
– Мак сегодня поймал пришлого. Мы как раз шли его допрашивать.
Глаза Амааля округлились. Он обещал
– Пытался баламутить умы, - сообщил по дороге Карх, - бумаг при себе не имел. Говорил складно, не по-нашему. Сказывал...
Амбар был пуст. Дверь, подпертая вилами, на месте, зато на задней стене не хватает двух досок.
– Дурень, - обругал хозяина староста, - не мог его связать?
– Так я и связал... Вон...
– в углу, на стоге соломы - обрывки веревки, рядом лежит коса.
Староста сплюнул. Амааль пустил по следам двух стражников.
– Бесполезно, - помрачнел Карх, - тут за полем река, по ней и стек. Теперь его не сыщешь.
Ждали вестей в облупившемся доме Карха. Скрипучее, давно не правленое крыльцо. Неплотная, обитая войлоком дверь. Кислый запах, едкий черный дым, разъедающий глаза. Из обстановки - лишь печь, стол да лавки. Слева от входа на грубо стесанном стуле - таз да кувшин с водой. Амааль ударился головой о притолоку, дальше передвигался осторожно. Сел на лавку, из-за печи тут же высунулась лупоглазая мелочь, вытаращились на одежду гостя. Староста согнал их с насиженного места, велел помочь матери во дворе. Один за другим острые колени и локти, толкаясь и пихаясь, слезли с печи, накинули тулупы, вышли, до последнего не спуская с министра блестящих выпученных глаз.
Карх сел напротив гостя.
– Сказывал, - продолжил прерванный разговор, - что люди поумнее уже восстали.
Воцарилось молчание. Оба изучали друг друга. Амааль мог бы сказать, что это чушь, что восстание - байки смутьяна, но до соседей рукой подать, а там - запустенье. Министр тщательно обдумал свой ответ.
– Это не восстание. Из соседней провинции крестьяне ушли без предупреждения, да и то некоторые вскорости, образумившись, вернулись. Вот и все.
– Куда же ушли?
– Это пока неизвестно. Но, осознав, какую совершили ошибку, они непременно повернут к своим домам.
– Поэтому вы и здесь, - заключил Карх, - посмотреть, не ушли ли мы.
– Да, - не стал отпираться министр.
– Мы отдали вам своих детей, господин, и мы будем здесь, когда вы станете их возвращать.
Вернулись стражники. У берега нашли кровавые обноски.
– Кашрики сожрали, - сказал староста, - в последнее время житья от них нет. Чуть дождь, так и вылазят на сушу.
Амааль оставил двоих в селе, на случай, если появятся беглые крестьяне. Пообещал прислать еще людей, возвести плетни от мокрых хищников, тронулся в обратный путь. К ночи добрался до дома.
С юга стали приходить донесения о первых сражениях. Хард еще был только в пути в Каборр, поэтому Амааль сосредоточился на вновь прибывших ремесленниках. Не давая им даже
В министерстве царил переполох. В кабинет Амааля то и дело прорывались с прошениями, указами, петициями. Войску требовалось дополнительное вооружение, последняя отправленная порция хлеба оказалась испорченной, запасы продовольствия подходили к концу, требовалось теплое сукно. В этот момент кстати подошли купцы из далеких стран, предлагали товары в кредит. Ужаленный министр изворачивался как мог, но стоило заткнуть одну дыру, как прорывалась вторая, и третья, и четвертая, и вновь приходилось конфисковать имения, вводить новые пошлины, нападать на неприкосновенных ярочников.
Принц возвращался в Амшер. На этом настояла Ее Величество. Король не стал перечить. До приезда наследника в столицу Амааль нанес визит Юну.
– Слухи о восстании разносятся по улицам с быстротой, свидетельствующей о множестве распускающих их уст, и мы оба знаем, кто заставляет те уста шевелиться. Вам известны его замыслы, господин Юн, так приоткройте же их Судному двору.
– Боюсь, господин Амааль, вы возложили на меня слишком высокие ожиданья, которых мне не оправдать. Замыслы первого советника остаются для меня такой же загадкой, как и для вас.
– Господин Самаах обращался к вам за помощью, о чем же он просил?
– Просьба его была столь низкой и недоброй, что я в ней отказал.
– Вы заставляете меня дрожать от нетерпения.
– Которое так свойственно молодым?
– засмеялись глаза Юна.
– Но увы, мое сердце и моя душа слишком преданы короне, чтобы очернить ее преемника.
– Очернить преемника?
– Двери моего дома открыты всем сословиям, неважно, сапожник это или дворянин - лишь бы имел дельные мысли и умел ими делиться. Господин Самаах надеялся использовать это в своих целях - вложить в мое уста то, что через них прошло бы через ворота и настроило бы против принца весь народ. Но должен признать, господин Амааль, ваш сын поступил очень продуманно.
– Хард? Что он сделал?
– Так он не рассказал? Скромность - одна из главных добродетелей мужчины, вы должны гордиться своим сыном. После тяжелейшей битвы, унесшей множество жизней, Хард преподнес Его Высочеству голову вождя. Если только вы мне дозволите, я мог бы обернуть это в нашу пользу, использовав метод господина Самааха.
О голове вождя Амааль услышал впервые.
– Я был бы вам весьма признателен. Но, господин Юн, своим отказом господину Самааху, вы ставите ваш с ним "союз" под угрозу. Нельзя допустить, чтобы он от вас отвернулся. Вновь сблизившись с ним, вы могли бы достать необходимые доказательства для господина Рахмана.