Недостойный
Шрифт:
Мари
Я думала о нем все лето. Все время, пока находилась в нашем доме в Биаррице. Думала о нем каждый божий день. Поначалу я была как во сне, но скоро это закончилось, и я просто чувствовала одиночество и неловкость. Без конца прокручивала в голове события того вечера, морщась при вспоминании о своем поведении. Целыми днями я лежала на пляже, преисполненная решимости быть красивой, когда вернусь в школу. На несколько дней к нам приехала моя сестра, и я едва не рассказала ей о случившемся. Ариэль со своей семьей была в Штатах. Я по ней не скучала.
За исключением времени, когда с нами жила сестра, я в основном пребывала в одиночестве.
Честно говоря, о сексе я никогда много не думала. То есть я хочу сказать, что секс меня не интересовал. Я никогда не испытывала настоящего желания. Он был частью моей жизни в том смысле, что являлся постоянной темой разговоров в школе и с Ариэль, но физически не имел ко мне отношения. Ариэль без конца говорила о своей сексуальной озабоченности. Я ничего подобного не испытывала. То есть до Колина секс был абстракцией. А затем, после всего, я долго почти не чувствовала своего тела. Оно было безжизненным.
Я никогда не мастурбировала. Никогда не испытывала оргазм. Никогда. До лета, когда ночью, в постели, слушая океан, начала о нем думать. А потом, днем, прижимая пальцы к горячему песку, представляла, как он меня целует. Лежа на полотенце, я среди бела дня воображала его руки на своем теле и чувствовала вспышку, тепло, поднимающееся по бедрам, жар между ног, пульсирующие соски. Я жаждала. Всем своим существом, постоянно.
Колин. Как-то так получилось, что мы сблизились. Не знаю. Мы все пили на Марсовом поле. Колин там был, и мы напились, и закончилось тем, что мы с ним целовались где-то на скамейке и потом уже были вместе. Вот так. Это продолжалось какое-то время, и он хорошо ко мне относился. То есть вел себя нормально. Советовал, что надеть в школу, я так и делала. Джинсы, обтягивающие футболки и все в таком духе. Через несколько месяцев он начал действовать мне на нервы. Он был напорист и всегда хотел заниматься сексом. Я не была против секса как такового, но мне не нравилось, что на меня давят, а он не унимался. И не знаю, готова я была или нет, но он все настаивал и настаивал, поэтому однажды, когда моих родителей не было дома, мы с ним занялись сексом у меня в спальне.
Это было ужасно. В том смысле, что все у него было жесткое. Его губы, тело, лицо, то, как он ко мне прикасался, все в нем. Закончилось это быстро, а на полотенце, которое я под нас подстелила, осталось маленькое пятнышко крови. Вот и все.
Ненадолго он успокоился. Обычно он меня не обижал, а иногда с ним бывало весело. Потом как-то вечером, после школьного спектакля, это был «Мэйм», мы сели в один автобус. Было поздно, и много мест в нашем автобусе остались пустыми. Мы ушли в самый конец, и за сиденьями нас никто не видел. Впереди сидели десять — пятнадцать школьников, и мы позади были совсем одни. До этого он уже приставал ко мне с минетом. И постоянно об этом говорил.
В тот вечер он опять завел об этом речь. Шептал в темноте, пока я не сказала: «Хорошо, я это сделаю, доволен?» Но он имел в виду прямо там, в автобусе. И он давил, давил и давил, пока я не согласилась. Он стащил джинсы и достал свой пенис, уже вставший. Затем начал пригибать мою голову, и я взяла в рот самый кончик и дышала через нос, как учила Ариэль. Но меня
У меня замутилось в голове, как будто я начала терять сознание. Меня трясло. А затем он кончил, и в ту секунду, когда я почувствовала это у себя во рту, у меня словно горло перехватило. Я немного стошнила ему на колени, и у него вылетел этот звук, который я никогда не забуду, — звук полного отвращения и неодобрения. И он отпустил меня, и я подняла голову и вытерла рот и лицо рукавом свитера.
— Какого черта, Мари? — спросил он рассержено.
А я не смотрела на него. Просто сидела, глядя на спинку сиденья передо мной. Я плакала и плакала. Из носа у меня текло, но я сидела прямо, как хотела бы мама, и старалась не дышать. Я просто сосредоточивалась на одной точке и думала о том, как приду домой, как встану под душ.
Он все не умолкал, тряс меня за плечо и спрашивал:
— Что случилось, Мари? Что произошло? Почему ты плачешь?
Как будто он, черт бы его побрал, не знал.
В любом случае я перестала его слышать. Спустя некоторое время я уже вообще ничего не слышала из его слов, и когда автобус остановился на моем углу, я вышла и побрела домой. Не знаю, шел ли он за мной.
Я добралась до дома, заперла дверь и поднялась наверх. Разделась и встала под душ. Больше я никогда с Колином не разговаривала.
Уилл
я обедал за столом для пикников под сосной, когда напротив меня сел Мазин. За лето он подрос и казался значительно старше.
— Черт, я скучаю по вашим занятиям. Английский я теперь ненавижу. Скука смертная.
— Не преувеличивай, Маз. Потерпи, привыкнешь. Не спеши с выводами.
— Нет, приятель. Мне там ловить нечего. Мы не обсуждаем, как бы это сказать, разные веши. Только разбираем абзац за абзацем и прочая чушь. Я скучаю по нашим разговорам.
— Но сейчас мы как раз с тобой разговариваем.
— Ну да, в перерыве между занятиями. Слабое утешение.
— Мне лестно, что ты проводишь свой перерыв со мной, Маз.
— Да, но только не очень-то обольщайтесь. Во всяком случае, Силвер, школа — это пустая трата времени.
— Моркови?
— Нет, приятель, не хочу я моркови. Я хочу знать, почему бы мне не уехать в Лос-Анджелес и не собрать там группу?
— А кто говорит, что ехать не стоит?
— Я вас умоляю. Да все!
— Значит, ты понимаешь, что это банальный разговор? Ты знаешь все, что я собираюсь тебе сказать. Скучнее некуда.
— Нет, не знаю. Это вы-то — скучнее некуда? Что вы имеете в виду?
— Ты все уже не раз слышал, Маз.
— Ой, ну хватит. Скажите мне. Пожалуйста.
— Мне нечего тебе сказать. Ты хочешь уехать в Лос-Анджелес и создать там группу? Поезжай. В противном случае заткнись и делай уроки.
— Это все? Это ваш совет?
— Ты просил совета?
— А разве непонятно?
— Послушай, Маз, я говорил это тысячу раз. Делай, что считаешь правильным. Но делай, а не говори об этом. Ты понимаешь?