Немезида
Шрифт:
Мне придётся всё это сделать. Это было типично для моего отца. Не знаю, почему я чувствовал себя таким неподготовленным.
Завещание, по-видимому, было трудно найти. Это не было подозрительным: папа ненавидел документацию. Он любил, чтобы всё было неопределённо. Если ему требовались письменные доказательства, он старался затерять свиток среди кучи мусора.
Рабы продолжали смотреть. Я откашлялся и уставился на мозаичный пол.
Когда мне надоедало считать кусочки мозаики, мне приходилось на них смотреть.
Это была разношёрстная компания. Разных национальностей и профессий.
Иногда это срабатывало; у него был замечательный свирельщик, хотя сам он был тугоухий. Но большинство сотрудников выглядели невыразительно. Банкроты
Обноски. Двое кухонных работников были слепыми; это могло бы быть забавно. У садовника была только одна рука. Я заметил несколько отсутствующих выражений лиц, не говоря уже о привычных слезящихся глазах, свежих ранах и зловещей сыпи.
Пока мы ждали, они набрались смелости и подали мне прошение. Очень немногие из этих испуганных домочадцев уже были вольноотпущенниками; отец давал щедрые обещания, но так и не удосужился выдать официальные документы об освобождении. Это было типично: он умудрялся добиваться от своих слуг достойной службы, но предпочитал, чтобы они зависели от него. Я быстро узнал, что у многих из этих встревоженных душ были семьи, хотя рабам и запрещено жениться.
Они настаивали на том, чтобы я даровал им свободу, а также свободу их жёнам и детям. Некоторые из них принадлежали отцу, так что их судьбы можно было бы распутать и упорядочить, если бы я этого хотел. Но другие принадлежали соседям, так что это был полный бардак. Другие владельцы не одобрили бы моих попыток придумать сказочные решения для их служанок и башмачников.
Рабов также беспокоило, где они окажутся в конечном итоге. Они понимали, что виллу, возможно, вскоре придётся продать. Их, возможно, ждёт невольничий рынок, где их ждёт весьма неопределённое будущее.
Пока мы смущенно топтались вокруг, к нашему удивлению, одна из женщин спросила: «Хотите увидеть его сейчас?»
Я чуть не сказал: «Должен ли я это сделать?», но это было бы нечестием.
Не будь таким, мой мальчик. Разве это слишком, чтобы проявить уважение к твоему бедному старому отец? . . .
В комнате стоял вольноотпущенник. Из дверного проёма на меня пахнуло благоуханием: кассия и мирра, традиционные погребальные благовония, дорогие. Кто это разрешил? Я помедлил на пороге, а затем вошёл.
Я видел множество трупов. Это была работа. Это был долг. Я предпочитал другое.
Не нужно гадать о личности. На довольно изысканном диване в этой полутемной комнате, выходящей в тихий коридор, лежал мой покойный родитель: Марк Дидий Фавоний, также известный как Гемин, потомок древнего рода сомнительных авентинских плебеев и почитаемый среди дельцов, мошенников и аферистов Септы Юлия.
Его
Неопрятные седые кудри предсказывали, какими будут мои собственные через десять лет. Жизнь, проведенная за приятными трапезами и делами за бокалами вина, отражалась на его внушительном животе. Тем не менее, он был невысоким, крепкого телосложения, привыкшим перетаскивать тяжелую мебель и мраморные артефакты. Его волосатые руки и ноги были мускулистыми. В Риме он часто ходил пешком, хотя мог позволить себе носилки.
Этот неподвижный труп не был моим отцом. Исчезли черты, которые делали его таким: блестящие, лукавые глаза; хриплые, замысловатые шутки; бесконечная страсть к барменшам; способность делать деньги из ничего; те вспышки щедрости, которые всегда приводили к мольбам об ответных услугах и ласке. Навсегда исчезло то, что моя мать называла его хрустальной улыбкой. Никто не мог бы с большей уверенностью заключить сделку. Никто не получал такого удовольствия от заключения сделки.
Я ненавидела его присутствие в своей жизни, но теперь вдруг не могу представить себе жизни без него.
Я вышла из комнаты, чувствуя тошноту.
В прихожей Квириний, смутившись, сказал мне: «Я думал, что знаю, где хранится его завещание, но я искал повсюду и не смог его найти».
«Пропал?» По профессиональной привычке я произнесла это зловеще, но меня это не волновало.
Его отсрочили. К моему удивлению, к нам присоединились новые люди; люди приехали из города на похороны. С удивлением я узнал, что сегодня утром к семье и коллегам отца по бизнесу уже были отправлены гонцы. Мой носилок, должно быть, пересек их путь.
Должно быть, слух облетел весь Рим. Отец принадлежал к аукционистам.
Похоронный клуб; в основном он ходил за вином. Хотя он не платил членский взнос последние полгода, остальные члены, похоже, не держали на него обид (ну, то есть, это был Па). Похоронные были организованы. Командовал спокойный сановник.
Горния, пожилой помощник с антикварного склада, был одним из первых, кто пришёл. «Я принёс алтарь, который мы тут пинали, молодой Маркус. Довольно симпатичный этрусский артефакт, с крылатой фигурой...» Вот уж точно преимущество профессии.
Они всегда могли прикоснуться к алтарю. У них был доступ ко всему, и я как раз думал, что Горния поможет мне выбрать урну для праха, когда один из сотрудников похоронного клуба достал алебастровый предмет, явно соответствующий инструкциям моего отца. (Каким инструкциям?) Мужчина осторожно передал его мне, отмахнувшись от моего бормотания об оплате. У меня было чувство, что я попал в закрытый мир, где сегодня всё будет легко. Долги придут позже. Вероятно, немалые. Конечно, от меня ожидали их уплаты, но я был слишком благоразумен, чтобы расстраиваться из-за этой мысли прежде, чем придётся.