Нереал
Шрифт:
Он подкрался и опустился на корточки, едва ли не касаясь девичьей щеки носом.
Она дышала. Она просто провалилась в сон после бурно проведенной ночи — и быть того не может, чтобы она провела эту ночь с Валентином Башариным! Неужели Аля Петрова ошиблась, и Башарин — действительно мастер уговаривать женщин?
А такую красавицу уговорить, должно быть, непросто...
Вася посмотрел на ее вещи, сложенные на облупленной табуретке. Нет, не гулена с проспекта, и лицо слишком свежее для гулены. Опять же, если бы туда и выпускали работать такую девочку, то вряд ли позволили бы
Вася осторожно отступил в прихожую.
Странное явление! Если эту неземную красавицу привел сюда Валентин Башарин — то куда же он, идиот, подевался?
Почему он не здесь? Почему не ждет с трепетом, когда она проснется?
А может, это и неплохо?
Вася прислушался к себе.
Он оценил красоту спящей незнакомки, он взволновался, когда заподозрил убийство, — так почему же он сейчас до такой степени спокоен? Можно сказать, спокоен до полного идиотизма?
То есть — в ситуации, когда у каждого нормального мужчины моложе девяноста лет голос плоти забивает все прочие голоса, Вася слышит, как внизу чем-то шерудит бригада ремонтников — и не более того!
Вася подумал, что надо бы подойти поближе. И подошел. Результат был тот же. Красавица спала — и плоть тоже спала, как будто ей вкатили хорошую дозу клофелина.
Так, подумал Вася, допрыгался. По-научному такое дело называется — импотенция.
Но с чего бы вдруг эта зараза у здорового, нормального, спортивного мужика, чуток за тридцать? Причем мужик не переутомлен, не влюблен в другую женщину, не давал обета целомудрия, не сбрендил от порнографических журналов...
Вася отошел.
Наверно, следовало бы все-таки разбудить красавицу. Нечего ей делать в пустой квартире, куда, того гляди, вломятся ремонтники. Надо бы препроводить ее... ну, скажем, к родителям... Вася сказал себе это праведным до тошнотворности голосом. В конце концов, он сейчас при исполнении... должен прийти на помощь юному существу...
Вася подошел.
Вблизи, когда оставалось только бережно коснуться ладонью голого плеча, он понял, что делать этого не станет. Нельзя — и точка! Почему нельзя, кто запретил — леший его ведает! Но — нельзя! Под страхом смертной казни!
Вася отошел.
Да какое там отошел — если быть совсем честным перед лицом истории, ударился в бегство. И осознал это, уже оказавшись на лестничной клетке.
Смутно сделалось Васе Горчакову.
Сперва с утра симпатичная женщина к нему интерес проявила, а он только что не шарахнулся, как прохожие от сексуального маньяка. Теперь вот это недоразумение...
Неужели он в самом деле такое ископаемое, такой реликт, такой бронтозавр, что может прикоснуться к женщине (даже кончиком пальца, не говоря уж о поцелуе!) только в случае пламенной и прекрасной любви?
Но, если уж смотреть правде в глаза, следователь Горчаков общается с таким контингентом, что пламенной любви там взяться неоткуда, и, значит, обречен на вечное безбрачие!
Контингент... будь он неладен!..
Решив, что надо бы сдать девицу инспектору из комиссии по делам несовершеннолетних, Вася снял с пояса мобильник и обнаружил, что тот почему-то выключен. Не ломая голову, когда и как это
— Васька! — орал возбужденный Игорь. — Я инкуба видел! Лети мухой к улице Верещагина!.. Там люди видели, куда он пошел!.. Возле секондхендовской лавочки!
— Ты где? — спросил ошарашенный Вася. — Там, что ли? Торчи, как столб, и жди меня!
Но, когда он прибыл на улицу Верещагина, Игоря там, понятное дело, не было...
ГЛАВА ШЕСТАЯ
КАК Я УСЛЫШАЛ В ТРАМВАЕ СУДЬБОНОСНОЕ “Т-Т-Т!” И УВИДЕЛ ПРЕКРАСНУЮ КСЕНИЮ, А ТАКЖЕ О РАЗБИТОЙ ВИТРИНЕ, ЛЕТАЮЩЕМ СТУЛЕ И ПРОЧИХ НЕДОРАЗУМЕНИЯХ
В тягостнейшем настроении духа пребывая, погрузился я в трамвай и ехал, не глядя по сторонам, унылый и помраченный. Никакая теория из тех, что исповедуют психотерапевты, не оживила бы меня в этот миг. Ибо я видел себя в зеркале и понял, что дожил до поры подведения итогов. Вернее, предварительных итогов.
Из зеркала же на меня смотрел мужчина с одутловатой рожей и вообще весь какой-то одутловатый... во словечко, емкое, черт бы его побрал!.. Его коротко стриженые волосы были не серенькие, как изначально, а серебрились. И не благородной сединой на висках, приличной любому возрасту, нет — вся моя голова равномерно покрылась этим налетом.
Тот, в зеркале, уже не был своим парнем, молодым специалистом, к которому весь мир обязан быть снисходительным, перспективным будущим кандидатом исторических наук и так далее. Он уже не будет кандидатом наук, в таком возрасте просто неприлично быть кандидатом куда бы то ни было, со злобной скорбью подумал я, подросли мальчишки, сопляки, которым всего двадцать пять, и они с детства знают английский лучше королевы Елизаветы, именно английский, а не то ублюдочное наречие, которое нам внушали советские учебники и еще более советские преподаватели. И они сражаются за стипендию Фулбрайта, чтобы учиться в лучших университетах Америки!
А меня через пару-тройку лет дети в парке назовут дедушкой.
И еще Маргарита...
Почему это всю жизнь кажется, будто самое главное — только впереди?
И когда я в скорби своей возвысился до попытки обернуться и разглядеть пройденный путь, авось в его колдобинах сыщется и нечто утешительное, жесткий точечный удар в плечо меня ошарашил. Я дернулся и увидел перед собой физиономию.
— Т-т-т! — произнес большой красный рот с отчаянием обреченного. — Т-т-т!
И толстый палец внушительно потыкал меня в грудь. Я понял, что привлек внимание сумасшедшего.
— Все в порядке, дружище, — сказал я ему. — Все замечательно.
— Т-т-т-т-т! — отвечал он, вдруг воздел руку с карающим перстом ввысь и изобразил ею нечто сложное и зловещее.
Это был дядька — колоритнее не придумаешь! Лет этак пятидесяти, с огромной головой, покрытой вороными кудрями, а если его кудри и пробила седина — так постаралась сделать это как можно художественнее. Физиономия у дядьки была широкая, смугловатая, краснощекая, тугая, без единой морщинки, рот — губастый и словно помадой размалеванный, а зубы годились для рекламы стоматологической клиники.