Нереал
Шрифт:
— Ой, это — кто? — спросила Маргаритка.
Я нашарил выключатель, но света не было. Только тот, что с улицы, от фонаря напротив окна.
И в этом бледном свете я увидел у тахты то, что возмутило меня до глубины души!
Это были ковбойские короткие сапоги, но в каком виде! Грязные и заляпанные белей краской! Такую обувь?.. Мужскую обувь?.. И — краской?..
Я шагнул вперед, схватил спящего за шиворот и вздернул.
Он заорал, вывернулся — и мы уставились друг на друга.
Что-то с его рожей было не так. И я вмазал ему по роже. Он отлетел к стене, прилип,
— Мало? — спросил я. — А ну, родной, чеши отсюда! Он и почесал! Чуть дверь не вышиб и косяк на себе не унес.
— А-а!.. А-а-а!.. — донеслось с лестницы.
Я впервые слышал, чтобы человек так орал от страха.
— Ну вот, — сказал я тогда. — Располагайся, Маргарита.
Пока я разбирался, она стояла, зажмурившись. И вот шагнула ко мне, опять прижалась, опять всем телом дала понять — она больше не может без меня!
Изуродованные сапоги сильно мешали. Я взял их, вынес и запустил сразу обоими вниз по лестнице. Потом вернулся.
— Смотри! — сказала Маргарита. — У него тут целый склад!
— Трофеи, — согласился я, и мы разложили на газете имущество беглеца — белый батон, разрезанный на ломти, но так, что они держались вместе, и из прорезей торчали куски колбасы, а также термос, банку с сахаром и коробку с плавленым сыром. Это и был наш ужин. А потом мы легли...
Она была такая тоненькая, что жалко делалось. Я даже не был уверен, что действительно хочу это тело. В нем недоставало чего-то... Ну, не знаю, чего... В Ксении оно было, а тут — нет! И хотя все произошло, как всегда, — длительно и с достойным завершением, — я чувствовал: не то, не то, не то...
Она слишком хотела, чтобы мне было хорошо, а у женщины нужно брать это “хорошо” как бы наперекор ей, и тогда получаешь все необходимое и даже больше...
Интересно, подумал я, засыпая, кто сделал ее женщиной? Наверно, какой-нибудь одноклассник, такой же худенький и легонький, с тонкой шейкой, который знает наизусть всяких там Ньютонов и Мичуриных... или кого им там знать положено?..
Ин-тел-лек-ту-а-лы недоделанные, подумал я, что в вас проку, ин-тел-лек-ту-а-лы? Разве что слово... Слово — классное... длинное...
Утром я проснулся недовольный. Она спала. Лицо было какое-то совсем прозрачное.
Я доел батон с колбасой и выскреб из коробки сыр. Нужно было уходить. Пусть девчонка выспится и идет завтракать домой. Или разбудить?
Я не знал, который час, но полагал, что скоро в здании появятся люди. Те, которые ремонтируют. Разбираться с ними я не хотел. Девчонка просто выскочит, а ко мне прицепятся, придется бить.
Настроение было не то, чтобы кого-то бить. Недовольство, как будто чем-то поманили, а не дали...
Действительно, убрался я вовремя.
Нужно было чем-то заняться. Но вот чем?
Я не мог припомнить никакого занятия. Обычно мы с Биллом Бродягой или вспоминали всякую всячину, или строили планы на будущее, или работали — высматривали, кто и когда входит в банк из служащих, какие машины подъезжают, сидели в одном из четырех баров напротив входа или наискосок от него и знакомились с всяким мелким персоналом... Чем же я еще в жизни занимался?
Пел?
Пробовал
Мужчины, что шли мне навстречу, вообще никак не жили. Все они были какие-то... плоские. И рожи — плоские. Я не был уверен, что под их костюмами — живое, крепкое, горячее тело, которому действительно нужна женщина, а не просто галочка в определяющем всю их унылую суть списке: работа, деньги, рыбалка, пиво, видики, интимная жизнь.
А вот женщина, что обогнала меня, была ничего — длинноногая.
Я пошел следом, ускорив шаг.
Хотел ли я ее? Пожалуй, что не очень. Но и нельзя сказать, что не хотел вовсе. Если бы с Маргариткой все было чуточку иначе, я захотел бы женщину часа через четыре, не раньше, а может, и через пять. Вернее, так — начал бы понемногу хотеть женщину.
Она была светловолосая, как Ксения. Но уж точно пониже ростом. И если бы она не свернула в переулок, я бы перестал смотреть на нее и занялся витринами. Там висела мужская одежда, которая бы мне пошла — длинный кожаный плащ я приметил, костюм для ресторана, жилет из какой-то тусклой парчи...
Но она свернула, я посмотрел — переулок был малолюдный, я подумал — а почему бы и нет?
Обогнал. Заскочил спереди. Лицо оказалось приятное.
— Люсенька! — радостно сказал я.
Сопротивляться было бесполезно. Испытанный прием ни разу не подводил.
— Люся! Я уже второй квартал за тобой иду! — сказал я ей в ответ на какие-то глупые вопли. — Все думаю — ты или не ты? А лицо увидел и все понял! Узнала, нет? Я же Гена!
Сейчас следовало упомянуть Москву, куда мы ехали вместе, настоящее хохляцкое сало с чесноком, глухую бабушку, которая брала телефонную трубку.
Женщина посмотрела направо, налево, на ее лице был ужас. Вдруг она кинулась бежать — назад, к шумной улице, потеряв по дороге пузатый пакет. Я так и остался стоять — пень пнем! Что-то получилось не так. Может быть, я нарвался на сумасшедшую или на круглую дуру, подумал я, нормальная женщина сразу бы увидела, что к ней привязался настоящий мужчина, а не какой-то там плоский.
Потом я машинально подобрал пакет. Не оставлять же его. Я надеялся найти там еду, и действительно нашел — надорванный пакет орешков, упаковку творога. Все это я съел в подворотне, а пакет, где еще оставались папки с бумагами, книжка и туфли, выбросил. Сама виновата. Потому что дура...
Я вернулся на людную улицу. Шел и думал — как же жить и чем зарабатывать деньги? Город был как будто мой, родной, но ощущение такое — будто я приехал сюда после многолетнего отсутствия и уже мало кто меня знает и помнит. Да, это так. Я вернулся, чтобы рассчитаться с Гетманом за Машку Колесникову, проучить Карасевича, сделать своей Ксению... Вернулся, чтобы установить справедливость. Ротман, сволочь, должен лежать в могиле. Карасевич должен быть бит. Ксения должна принадлежать настоящему мужчине. Еще были какие-то мелкие дела...