Нереал

Трускиновская Далия Мейеровна

Если в этом дворе меня с кем-то путают, это меняет планы. Значит, и Ксения может перепутать... Надо придумать, как этим совпадением воспользоваться, или хотя бы так все рассчитать, чтобы оно не помешало.

Вон Бродяге показалось однажды, что мужик в гостиничном коридоре похож на шерифа Джима Смолла. Любой другой бы рукой махнул — мало ли что мерещится на второй бутылке виски? А Бродяга пошел следом — и ведь это действительно оказался шериф. Плохо было то, что он обернулся, немедленно узнал Бродягу и поднял страшный шум...

На этом месте

мои размышления прервал запах.

Пахло вкусно. Хоть и не мясом, но все равно вкусно. Рыбой!

Я поднял глаза и увидел вывеску. Она была написана какими-то старинными буквами, и я минут пять маялся, пока не сообразил, что надписи как-то соответствуют три серебряные рыбины на цепочках.

“Три карася” — вот что значилось на вывеске. И внизу была совсем официальная табличка со словами “Рыбный ресторан”. Ресторан... Караси... Карасевич?!

Я вошел.

Швейцар хотел было остановить меня, такой правильный швейцар, с золотыми пуговицами, но я его отодвинул.

— Ну, ты, родной! — сказал я ему. — Где хозяин?

— Какой тебе хозяин?

— Карасевич! Где он тут у вас?

Швейцар уставился на меня дикими глазами, и я понял, что он прямо сейчас, в моем присутствии, сошел с ума.

— Хозяина зови! — сказал я ему. — Скажи — по делу пришли.

И в глубине души усмехнулся: дело это было — получить от меня в ухо.

— Сейчас, — сказал швейцар, — а ты тут подожди. Я вошел в холл, а оттуда направился в зал. Там было пусто — время не то, чтобы солидные люди приходили посидеть. Лишь несколько столиков занято, где — пара толстых старух, где — какой-то лысый одиночка, а то еще бородатый один сидел в глубине у стойки и разговаривал с барменом. Швейцар подозвал официанта, что-то шепнул.

— Ты, родной! — сказал я, подходя. — Сказано же — чтоб хозяин был!

— Сейчас. Анатолий Ефимович! — позвал швейцар. Бородатый слез с высокого стула и неторопливо направился ко мне.

Тут я и задумался. Это вроде не был Карасевич. Карасевич — большой и бородатый, а этот — среднего роста, мне по ухо. И не толстый.

— Я за хозяина, — сказал этот Анатолий Ефимович.

— Мне сам нужен.

— Сказано — я за него. Ну? Глаза были очень неприятные.

— Сказано — нужен сам, — повторил я.

— Ага... Юра! — это он позвал швейцара, и тот мгновенно оказался рядом. — Юра, что будет, если кто-то из вас не выполнит мою просьбу или скажет мне кривое слово?

— Плохо будет, Анатолий Ефимович! — весело ответил швейцар. — Наш нам бошки пооткручивает!

— Ясно? — спросил бородатый. — Юра, ты хороший парень, но будь жестче. Когда непонятно кто ломится в двери, не бойся дать ему в рыло. Один раз, но от души. Второго не понадобится. Лучше пусть мы будем вытаскивать тебя из ментовки, это не такое дорогое удовольствие по сравнению с разгромом, который может устроить какое-нибудь похмельное рыло.

Тут бы хорошо было впасть в ярость и сделать то, на что бородатый намекал — разгромить в мелкие дребезги этот траханный ресторан “Три

карася”! Но бешенство не наступало. Бородатый нехорошо смотрел; и я понимал, что это — боец. Он же видел меня, он же не мог не видеть, что я круче всей местной шушеры! И спокойно так нарывался на драку. Или не нарывался? Или он уже столько в жизни дрался, что я для него просто не существовал?

Нужно было немедленно впасть в ярость!

— Ну, ты, родной! — крикнул я ему. И занес кулак так, как собирался занести, чтобы въехать в ухо Карасевичу.

Куда он девался из-под кулака — было непонятно. Зато что-то ткнуло меня между лопаток, несильно, зато в какую-то интересную точку, и я полетел на пол.

Нет!

Поскользнулся.

Я — Брич, и я поскользнулся.

Так.

— Походи к Сашке Барсуку на айкидо, Юра, — сказал бородатый. — Видишь — аккуратно и без суеты. Это даже восьмидесятилетняя бабушка с ним бы проделала.

Бабушка? Со мной?

Я вскочил и развернулся.

— Мало, значит, было, — заметил бородатый. — Юра, поди, позови охрану. А то я, кажется, работаю, а они зарплату получают.

Он видел, что я готовлюсь к настоящему броску, видел — и с места не сдвинулся. А я уже был в бешенстве, я уже летел к нему!..

И вдруг ослеп.

Резь в глазах была страшная.

— Что это с ним? — я услышал шаги и голос подбегавшего Юры. И другие шаги — человека три в крепкой, настоящей мужской обуви неслись сюда издалека.

— Полный порядок, — отвечал голос бородатого. — Красный перец. Унимать похмельное рыло в ресторане, где на каждом столике стоят пряности, — одно удовольствие. Ребята, ребята — сейчас, пожалуйста, без мордобоя! Выведите только на улицу — и аккуратно коленкой под зад. Учить вас еще и учить...

Они не только вывел меня на улицу — они еще провели до переулка. Я держался обеими руками за лицо, жал на глаза, как будто от этого сделалось бы легче, и понимал, что нужно немедленно их чем-то промыть.

Парни по обе стороны меня обсуждали происшествие.

— Говорят, он в Анголе воевал.

— Был там военным переводчиком вроде.

— Да нет, воевал! И потом инструктором в спецназе...

— А откуда он, по-твоему, испанский знает?

Мог ли я совершить ошибку и не признать в этом бородатом настоящего мужика? Нет, не мог. Значит, про Анголу и спецназ — брехня.

Сейчас главное — промыть глаза. Выступили слезы... Слезы, конечно, промывают. Но реветь в три ручья при всем честном народе?

Нельзя.

Я — Брич. Я — настоящий, а эти все — фуфло, сопляки, мелкая гнусь. Плоские и им подобные!

Резко скинув с себя сопляков, я побежал вперед, вытянув руки и плохо различая дорогу.

Потом я увидел уличный лоток со всякой дрянью — но среди дряни стояли бутылки с минералкой. Я взял одну, посмотрел в глаза продавщицы тяжелым взглядом — есть у меня такой тяжелый взгляд, и я им горжусь — и свернул в ближайшую подворотню. Во дворе на лавочке я кое-как промыл глаза.