Нерушимые узы
Шрифт:
Мне всё равно, что думает этот носитель божественных Уз.
Прорицатель подходит туда, где Крукс теперь прижимает Оли к груди и нежно покачивает её — их кожа светится. Он позволяет ей подпитываться его силой, вливая её через прикосновение, чтобы наполнить её внутренний источник и вернуть к жизни.
Я готов взять верх в тот момент, когда ей это понадобится.
Крукс явно недоволен происходящим: кожа на его руках чернеет, пока он черпает из собственного источника силы. Он на грани потери контроля — и готов уничтожить всю Пустошь
Сопротивление даже не представляет, что они выпустили на волю.
Я смотрю на Бога Боли, наблюдая, как безумие корчится под её кожей:
— Ты должна была понять, когда она вернула меня к жизни, что для тебя всё кончено.
Она рычит на меня — слишком взбешённая, чтобы играть в эти игры разума, — но всё равно продолжает пытаться:
— Ты говоришь так, будто она не возвращала тебя к жизни раньше. Всё то же самое, вечно увиваешься вокруг остальных, как жалкая сучка в течке. Ты мог бы быть куда большим.
Я пожимаю плечами, сохраняя вид полного спокойствия, хотя внутри у меня всё сжимается от тревоги из-за бессознательного состояния Олеандр:
— Зачем мне хотеть быть чем-то большим, если у меня нет её?
Она сплёвывает на землю между нами:
— Отвратительно.
— И всё же один из нас сегодня умрёт, а другой выйдет отсюда целым и невредимым — с полной Группой Привязанных и долгой жизнью впереди для всех нас. Расскажи мне ещё раз, какие мы слабые, — говорю я с насмешкой.
Бэссинджер бросает на меня усмешку через плечо — но она тут же сползает с его лица, словно он только что осознал, с кем разделил эту шутку.
Меня это особо не волнует. Меня волнуют детали — и то, как я могу использовать их здесь, чтобы по-настоящему продлить страдания этой Богосвязанной.
Я хочу, чтобы она кричала.
— Сколько раз ты убивала своих Связанных? — спрашиваю я, поднимая нож со стола перед нами.
Этот стол слишком напоминает тот, на котором подвергали пыткам Олеандр, — отголоски её воспоминаний сейчас так же ясны в моём сознании, как и всегда. Её крики, кровь и ужас ждут меня в тот миг, когда я закрываю глаза.
Я мог бы ненавидеть этого бога за то, что она убила меня, за то, что именно она зажга связь душ, которую я разделяю со своей Привязанной. Но часть меня всегда будет благодарна за мою смерть.
Без неё я бы не нашёл Олеандр во тьме своего разума.
Нет, я ненавижу эту Богосвязанную за то, что она создала. Я ненавижу её за движение, которое она начала исключительно ради того, чтобы убить всех нас. Сопротивление причинило вред стольким людям, но в конечном счёте я буду наслаждаться смертью этой Богосвязанной — из-за того, что она сделала с Олеандр. Из-за Сайласа Дэвиса, из-за смерти её родителей, из-за кошмаров, что до сих пор таятся в глубине её сознания, из-за её лет одиночества и страданий.
За это я прослежу, чтобы эта Богосвязанная была уничтожена настолько окончательно, что она никогда не сможет вернуться.
Позади
Она проснулась. Она моя. И она голодна.
Она поглощает душу Богосвязанной ещё до того, как её глаза успевают дрогнуть, вырывает её, словно это всего лишь маленькое, хрупкое существо, — раз и навсегда избавляя наш мир от этого мстительного бога. Только на этот раз — навсегда.
Бога Боли больше нет.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.
Оли
Всё горит.
Дым и пепел в носу обжигают до самого горла, а кожа горячая и тугая, словно сползает прямо с костей. В груди такое чувство, будто я проглотила раскалённые угли, — и всё горит.
Всё горит.
— Открой глаза, Привязанная. Ты начинаешь нас по-настоящему пугать, — бормочет Грифон, и чьи-то руки касаются моего горла.
Я хочу открыть глаза, но они будто запечатаны: может, моя кожа и правда расплавилась и слезла с лица? Что, если она соскользнула так, что я не смогу открыть глаза, даже если попытаюсь?
— Не будь такой драматичной. Я вижу твоё лицо прямо сейчас — оно такое же прекрасное, как всегда. Просто открой глаза, Привязанная. Мне нужно их увидеть, просто чтобы убедиться.
— Если ты можешь её слышать, значит, с ней явно всё в порядке, — протягивает Нокс, и хотя Норт огрызается на него в ответ, руки, медленно гладящие мои волосы, остаются нежными и мягкими.
— Ты когда-нибудь будешь относиться к чему-либо серьёзно? Как ты вообще не в ужасе?
Я слышу шаги, а затем на мне оказываются ещё чьи-то руки — на этот раз на запястье, словно Нокс проверяет мой пульс. Они и так явно знают, что я жива.
— То, что преданность выглядит по-разному, не значит, что она разная. Ты жаждешь её силы и хочешь защитить её настолько сильно, чтобы ей никогда не пришлось её использовать. А мне нравится смотреть, как она пожирает Богосвязанных живьём.
Грифон фыркает на них обоих, наклоняется вперёд и прижимается ко мне лбом — так мы делали на поле боя раньше. Его дыхание овевает мою кожу, и даже несмотря на боль, пронизывающую моё тело, я всё ещё чувствую это ощущение — и наслаждаюсь им.
Наверное, всё не так уж плохо.
— Открой глаза, Привязанная, — снова шепчет он, и на этот раз я наконец нахожу в себе силы заставить их дрогнуть и открыться.
Всё болит.
Я не могу сказать это вслух — мой рот не слушается. Горло слишком пересохло, чтобы даже подумать о том, чтобы заговорить, но Грифон кивает, потираясь носом о мой нос.
— Я знаю. Я отведу тебя домой, Привязанная, в ту же секунду, как Дракконис и Палач закончат кромсать там всех на куски.
Мои глаза распахиваются чуть шире — это всё, на что я способна в нынешнем состоянии, — а на лице Грифона появляется ленивая усмешка: