Нет мне ответа...
Шрифт:
Я вон на Вологодчине узнал новость такую, что волосы везде зашевелились: на северо-западе, а значит, и у вас, появился энцефалитный комар! Значит, и у нас он, голубчик, скоро будет. Во всяком разе колорадский жук уже гостит и успешно переваливает любимый твой Урал, а ты там бурчишь: «Не трожь Дедкова-братишку и Золотусского не трожь, а то пасть порву!»
Да и не трогаю, не трогаю! Во-первых, боюсь, во-вторых, люблю их и соболезную им не меньше тебя.
А получил ли ты от меня вырезку из газеты с твоим собственным изображением? Неужели братишки-доглядчики перехватили? Очень юморной был снимок. Я пописал, ещё до эпопеи с рождением внучки,
Ну, не болей и не смурней. Обнимаю. Виктор Петрович
24 января 1983 г.
(В.Юровских)
Дорогой Вася!
Пока ты пребывал там, в чаду юбилейных наслаждений, у нас родилась внучка — Поленька.
Длилось это долго, для всех нервотрёпно и сложно. Дело кончилось кесаревым сечением. Возили Иришу в Ленинград на исследования и подкрепления, затем, после пышного юбилейного пленума всех муз и искусств, я поехал в Вологду, где давно уже находилась Марья Семёновна, и мы Иришу вместе с Витенькой привезли сюда. Ирина хвора, рыхла, а Витенька неврастеничен и настырен, суеты, хлопот и всего прочего с ними много, особенно бабушке.
Наконец-то Иришу определили в роддом мой родной. Помнишь по «Соевым конфетам» больницу номер два, куда я брёл когда-то в войну почти политиком и где меня спасли для войны и будущих славных дел. Товарищам Брежневу и Павловскому не всё удалось добить и расстроить в стране и на транспорте, больницы по-прежнему обиходны, порядочны и приветливы. Ирине на родном моём транспорте сделали всё, что в силах современной медицины. и по совести, какая ныне возможна. Гора с плеч!
Осень потеряна, половина зимы тоже. Пока они здесь будут жить, ещё с месячишко, я попробую сделать черновик первой части военного романа (вторая часть вчерне давно написана), авось и получится. Что-то не стало хватать времени для работы!
Потом Ирина с детьми поедет в Вологду, бабушка их проводит, и мне ещё до весны время выпадет на работу. Надеюсь.
Ну, а как она будет жить с двумя детьми без мужа и без нас, я себе пока плохо представляю, дочь моя, по-моему, тоже не всё это отчётливо видит, да и как тут всё предвидеть? У всех житуха и судьба своя.
Что ещё? Вот с трудом, со скрежетом вылезла на свет книга «Затеси», но следующую вещь, «Зрячий посох», с трудом законченный уже никто целиком не берёт, роман не возьмут и подавно. Надо приучать себя к новому уклону жизни, писать для стола. Сознание и знание того, что в столах лежала и лежит лучшая литература, укрепляет меня, да и не в моей это воле что-то изменить, подладить и подладиться. Наступил ещё один, наверное, последний, самый сложным этап жизни и работы, и тут уж ничего никому не поделать.
Был очень урожайный год. Вместе с заграничными изданиями вышло у меня в 82-м году более десяти книг, среди которых две изумительно оформленные «Бабушкин праздник» («Советская Россия») и «В тайге, у Енисея» («Малыш») до того меня растрогали, что мне захотелось написать что-нибудь для детей и я уже придумал, что. Вот и буду, чтоб сердце не разорвалось от такой войны, меж делом писать для ребят, «затеси» и большую статью о культуре нашей, точнее о бескультурье. Замыслы большие, а пых уж не тот. Днями опять тяжело валялся в гриппе.
А Женя, Евгений наш Иванович, видимо, совсем плох [Е. И. Носов.
– Сост.]. В новогодней открытке написал: «Залёг на самое дно». Если его не станет, не знаю, что будет со мною. Уж слишком давняя и прочная
Такие вот дела. Вася. Не обижайся, что редко пишу. Заезжен и несколько потерян я в себе. Четыре года работы над «Зрячим посохом» опустошили меня и, быть может, что-то во мне и поднадорвали, а отдыха нет, даже формального. Последний раз в санатории был почти двадцать лет назад, в доме творчества — десять, на рыбалку вырваться не могу...
Ну прости. Повыл, как на луну, Поклон всем. Виктор Петрович
16 апреля 1983 г.
Красноярск
(В.Я.Курбатову)
Дорогой Валентин!
Тяжело я тут переболел. Полтора месяца отлежал в больнице. Умудрился заболеть без Марьи, она была в Вологде. отвозила туда разросшееся семейство Ирины.
Одиннадцатого января Ирина родила внучку — Поленьку. Рожала здесь, в Красноярске, и, как месяц исполнился девочке, двинулись они домой в сопровождении бабушки, а я уже перемогался, обострение в лёгких уже было, но дело привычное, думал дома изжить, приостановить процесс, но у нас весна взялась вымешать злобу за хорошую, солнцезарную зиму, чем занимается и до сих пор, и потного, меня несколько раз сильно продуло. Когда уж край пришёл, я к врачам — двухстороннее воспаление лёгких, и на мое проколотое благодарным чусовским читателем лёгкое, на оставшуюся с тех пор эмфизему уж было многовато, и я двое суток не очень настойчиво, не так, как в молодости, но всё же поборолся за жизнь [в начале 1950-х гг. в г. Чусовом К Астафьев стал свидетелем хулиганской драки на танцплощадке. Пытаясь разнять дерущихся, получил ножевое ранение в лёгкое. — Сост.].
И вот снова дышу, хоть и со скрипом, заставляю себя садиться за стол, хоть письма писать или маленькие «затеей», ибо на улицу не хожу, боюсь погоды.
Твоё письмо о Боге и иконах (пермское) — я советую всё, что в нём есть, использовать в будущей книге. Мысли, может, и мимоходом оброненные, в порядке полемики, в такой «стихийной» последовательности и безыскусной точности могут потом, когда будешь сочинять, и не получиться, огрузнеют, лишним умственным мясом обрастут и отдалятся от читателя. Марье Семёновне велю скопировать письмо.
Второе — о любви к Сталину, Так богу вам надо молиться, что время и мы избавили вас от этой любви, которая страшнее проказы. Но что-то наш унизительный и подлый пример мало на кого подействовал и мало кого отвратил от земных богов. Так «жадные толпы у тронов» и не поредели, так и не перевелась омерзительная привычка получать, точнее, подымать хлеб из придорожной пыли, брошенный туда земными творцами. А я уж и тем счастлив, что поздно хватился, не успел «налюбиться», ибо в ту пору стихотворные сборники издавались — половина стихов о Сталине (обязательно, иначе не издали бы), а потом вторая половина о счастливой жизни в свободной стране. Всего три года продолжалась моя газетная любовь. Год из трёх ушёл на то, чтобы я, тупица, понял, что передовую статью надо начинать и кончать именем отца и учителя, а передовица стоила дороже всех материалов, ибо это единственный жанр, который осиливал писать наш достославный главный редактор.