Nevermore

Шехтер Гарольд

Помимо тощей, ободранной дворняги, которая брела по мостовой, останавливаясь порой, чтобы обнюхать камни на обочине, улица была совершенно пуста. Тщетно я напрягал зрение, всматриваясь во тьму, лежавшую за пределом круга от мерцающего уличного фонаря. Мой призрачный преследователь растворился во тьме.

ГЛАВА 16

Я поспешно вошел в дом, надежно запер дверь и направился к теплому, бодрящему и приветливому теплу, эманировавшемуиз раскрытой

двери кухни. На пороге я остановился, наслаждаясь очаровательной атмосферой домашнего уюта, которой была пронизана вся эта скромная комната.

За маленьким круглым столом сидели сестрица и Матушка. Передними лежали остатки простой вечерней трапезы — судя по крошкам, остававшимся еще на тарелках, она состояла из сыра, солонины и черного хлеба. Пока я стоял так, в немом восторге созерцая оба ангельских создания, Матушка вдруг заметила мое присутствие и, прижав руки к груди, воскликнула:

— О, Эдди! Слава богу! Я так за тебя волновалась!

Переступив порог, я опустился на стул напротив этой святой женщины и с любовью посмотрел в ее простое, но милое лицо.

— Не тревожьтесь, дорогая Матушка! Ваш Эдди, хотя и утомлен несколько невероятными событиями этого крайне трудного, крайне беспокойногодня, впрочем, вполне благополучен. — После чего я обратил свой взгляд к сестрице и передал ей послание Крокетта: — Он бы очень хотел послушать, как ты поешь, и обещал прийти завтра, и ни… — тут я решил несколько смягчить грубые идиомы пограничного жителя ради нежного слуха сестрицы, — ни Гадес, ни потоп его не остановят.

— Ура! — воскликнул мой ангел. — Сейчас же иду репетировать! — И с этими словами она вскочила на ноги и убежала из кухни. Через несколько мгновений из гостиной донеслись душераздирающие куплеты благородной «Баллады о неверном возлюбленном», исполняемые серафическим голоском сестрицы.

Какое-то время мы с Матушкой в благоговейном молчании внимали ей. Затем, обернувшись ко мне с выражением глубочайшей материнской заботы, эта добрая женщина сказала:

— С тобой и вправду ничего не случилось, Эдди? Мне начинает казаться, что ты что-то скрываешь от своей Матушки.

— Очевидно, — отвечал я, — ничто не превзойдет проницательностью родственное сердце. Ваша любящая проницательность не обманула вас, дражайшая Матушка. И все же мне приходится упорствовать в избранном мною ныне против моего желания, но с лучшими намерениями, молчании, ибо, посвятив вас в эти обстоятельства, я отнюдь не рассею ваши опасения на мой счет.

— Как сочтешь нужным, дорогой, — вздохнула Матушка, протягивая руку через стол и слегка похлопывая меня по правой ладони. — Только будь осторожен.

С величайшей любовью я поднес ее красную, морщинистую, но бесконечно драгоценную для меня руку к губам и покрыл ее пламенными поцелуями.

— О, Матушка! — воскликнул я голосом, дрожащим от избытка чувств. — Вы так же дороги мне, как та несчастная, давно покинувшая нас женщина, которая родила меня

на свет; более того, вы мне дороже,ибо она была лишь матерью моего тела, а вы — мать моей души! — Заканчивая это сердечное излияние, я повернул голову в сторону гостиной, где сестрица как раз запела удивительно мелодичнуюверсию популярной песни «Звезда, что сияет Тебе».

— Голос ее подобен голосу ангела Израфеля, — вздохнул я, — при звуках псалма которого, как гласит легенда, и луна покрывается румянцем любви. — Я слушал, пока сестрица не закончила свое выступление, а затем, оттолкнувшись руками, от стола, с трудом поднялся на ноги и сообщил: — Я вынужден удалиться к себе в кабинет и заняться делом, требующим неотложного внимания.

— Хочешь, я сделаю тебе вкусный бутерброд с сыром и принесу в кабинет? — предложила Матушка.

Желудок, с самого утра не подкреплявшийся даже крошкой съестного, отреагировал на это предложение прожорливым урчанием. Заверив Матушку, что своим бутербродом она доставит мне живейшее наслаждение, я ненадолго распростился с этой доброй женщиной и прямиком направился в свое святилище, где зажег лампу на письменном столе и уселся хорошенько поразмыслить.

Столь многообразны были загадки, с которыми я столкнулся, что поначалу само их изобилие препятствовало систематическому анализу. Вскоре стало ясно, что наилучшим образом достичь своей цели я смогу, выбрав одну мистериюи полностью сосредоточив на ней свое внимание. Я решил начать с кровавой надписи «NEVERMORE» и, приняв такое решение, обмакнул перо в чернильницу и вывел непостижимое слово на чистом листе бумаги.

Упершись локтями в столешницу, я уткнулся подбородком в ладони и пристально всмотрелся в эту надпись. Меланхолический звук этого слова и его зловещие коннотациибыли очевидны, но что же оно означало?Означало ли оно угрозу — или ее осуществление? Намекало на какую-то тайну в прошлом жертвы— или гласило о чем-то, известном лишь самому преступнику? Сколько бы я ни тщился, я не находил ни единой ассоциации,которая пролила бы свет на эту загадку.

В этот момент Матушка постучалась в дверь моей комнаты и по моему призыву вошла ко мне с тарелкой и чашкой чаю. Поставив и то и другое прямо передо мной на письменный стол, она запечатлела нежный материнский поцелуй на моей макушке и на цыпочках вышла из кабинета. Едва Матушка скрылась, как я схватил сэндвич и жадно проглотил его, запивая каждый аппетитный кусочек глотком укрепляющего напитка. Эта простая, но полезная пища настолько восстановила мои силы, что я решил ставить попытки интерпретироватьнеизвестное слово и вместо этого обратиться к неуловимо знакомой фамилии пропавшего старика отшельника.