Невидимый город

Гороховская Ольга

Одна лишь Дарья спать не собиралась. Достав из кармана человечка, поставила его на стол, а сама, спрятавшись за печь, переоделась в ночное платье.

– Ну наконец-то, – широко разевая крошечный рот, сказал человечек. – Поставь на окно, вот туда, за скудельницу с цветами. – И спрыгнув с ладони девочки на широкий подоконник, велел: – Чего стоишь? Неси уже.

– Что нести?

– Снедать. Сама пожрала, а мне голодным ходить?

– Но я не одета. – Даша окинула себя взглядом. – Да и не дома я, как могу у чужих взять?

– Оденься, в чем проблема?! – Человечек

обошел глиняный горшок с цветком, стоящий на блюде. Затем спиной уперся в стену, а ногами в горшок, пытаясь сдвинуть его с места. – Так и будешь стоять истуканом или поможешь?

Даша сдвинула горшок, освободив пространство. Человечек оценивающе оглядел подоконник, довольно кивнул и приказал:

– Неси пожрать. И оденься, не дай боже, князь в таком наряде увидит, за привидение примет. – Его пухлые губы разъехались в стороны.

Даша с неприязнью посмотрела на широкий нос человечка, круглый, большой живот, на его ехидную улыбку и на маленькие колючие глазки. Посмотрела так, словно раньше не видела, надела поверх сорочки платье и, босая, спустилась в кухню.

– Марьюшка, можно молочка? – как можно добрее улыбаясь стянула со стола пирожок и спрятала за спину. – При князе стыдно было есть.

Марья, хлопотавшая на кухне, молча протянула Дарье кружку молока и кусок буженины. Еще раз улыбнувшись, Дарья присела в неловком реверансе и убежала наверх.

– Ешь! – Поставила перед человечком припасенное.

– Покроши, – капризно сказал тот, – и для молока лагвицу принеси. Иначе как я пить буду?

– Что? Чашку? – догадалась девочка и, увидев, что тот в знак согласия затряс головой, рассердилась, даже ногой притопнула. – Где, интересно, я эту лагвицу раздобуду?

Он пожал плечиками и развел руками. Даша насуплено молчала, потом сказала:

– Ладно, будь по-твоему! – И снова сбежала по ступенькам на первый этаж.

Поставив на стол наперсток с молоком и уперев кулаки в бока, спросила:

– Доволен?

– Очень, – ответил тот, вытирая с бороды капли молока и откусывая разломанный Дарьей пирожок. – Теперь давай знакомиться. Я Синекот, живу с рождения в этих местах, я – гмур, нас еще гномами называют.

– Заметно! – Девочка засмеялась и протянула мизинец. – Даша, я из Москвы. А почему гмур? Никогда такого слова не слышала.

– Потому что дремучая, хоть и здоровая. Читать надо больше! Народ мы древний, живем где хотим, мудрые от рождения. И кто как нас зовет: и хмурами, и копарями, и людками. – Гном покачал головой, продолжая уминать пирожок. Затем спросил: – Ну и как тебе в наших краях?

– Ничего так. Скажи, почему князь нас приютил? – неожиданно даже для самой себя, спросила Даша.

– Князь – человек непростой, – шумно двигая челюстями, сказал Синекот, – даровитый. А простой печаловаться обо всем народе бы и не смог. Вы пришли с той стороны. – Он кивнул в окно. – Много знаете такого, что нам не ведомо. Как же князю не изведать? И держать вас надо при себе. Логично?

– Наверное. – Дарья села на кровать и, глядя в окно, за которым разлила свет луна, вздохнула. – Мне все кажется, будто я сплю. То, что с нами произошло, этого

не может быть! Я проснусь в Москве, в своей кровати, и будет в моей жизни все, как прежде.

За дверью заскрипели половицы.

– Тихо! Быстро ложись спать, никто не должен знать, что мы дружим, – сказал гмур, утаскивая пирожок за горшок с цветком.

Глава 8

Косой луч солнца медленно пересек комнату и лег на мальчишечьи лица. Ярослав чихнул и открыл глаза. Скользнул взглядом по беленому потолку, бревенчатым стенам с глубоким оконцем, деревянному столу. «Наша кухня и то больше», – оценил комнату, которую при свете лампы с вечера и не рассмотрел. Перевел взгляд на сундук, инкрустированный серебром, потом на тканевую картину. Князь в разговоре назвал эту ткань из шелка особой выделки бебрянью. Ярослав заучивал это слово, пока не заснул. «Князь!» – вспомнил мальчик, и все произошедшее в последние дни, обрушилось на него с новой силой.

Во дворе звонко кукарекал петух, и какая-то неизвестная птица кричала пронзительно и жалобно, на одной ноте. Где-то неподалеку рубили дрова: размеренный стук и мужское покряхтывание доносились до слуха Ярика. Мычали коровы, щелкал пастуший кнут, кто-то покрикивал: «Пошли, конопатые», и следом раздался женский смех. «Почему конопатые?» – подумал Ярослав и, повернувшись на бок, посмотрел на друга. Арсений, прячась от солнца, укрылся с головой одеялом.

– Сеня, вставай! – тихо позвал Ярослав.

– Отстань! Дай поспать, у меня каникулы.

– Мы, конечно, можем спать сколько угодно, но представь, что там с родителями. Пятые сутки пошли, как мы исчезли. Они, наверное, с поисковыми отрядами лес прочесывают.

Его слова возымели мгновенный эффект: Сеня вскочил с постели и, часто моргая, сказал:

– Ты прав. Бедные родители!

Вместо их одежды, оставленной с вечера, на скамье лежали холщовые штаны на завязках и рубахи. Ярослав, быстро облачившись и осмотрев себя, проговорил:

– Прическа, обувь и язык – все, что отличает нас от местных жителей.

– Волосы быстро растут, обувь изнашивается, а язык… Через пару лет перейдем на местный, – мрачно пошутил Сеня. – Главное, чтобы бандану вернули, а то вчера Владимир докапывался, почему я как баба ношу платок. Чем это от меня так пахнет? – Принюхиваясь к рукам, он поморщился.

– От меня тоже, не переживай. Это мыло дегтярное, которым в бане вчера мылись.

– А-а-а, – протянул, вспоминая, Арсений, – будто костром пахнет.

– Ничего, – приободрил Ярослав, – домой доберемся – с нормальным помоемся. Кстати, надо к Рогнеде заглянуть, одежду забрать, высохла уже, наверное.

На кухне позавтракали молоком с пышками и, услышав негромкие женские голоса, вошли в горницу. Там, сидя за столом с Марьюшкой, чаевничали две женщины средних лет. Их лица были простыми, неприметными. По отдельности каждая черта была симпатична: и пухлые губы, и светлые, убранные под платок волосы, и голубые глаза, но собранные вместе производили впечатление обычности. Посмотришь на такое лицо – и вмиг его забудешь.