Нездешний

Геммел Дэвид

— Я покараулю здесь с тобой.

— Мне неприятно твое общество.

— У тебя нет выбора.

— Что ж, будь по-твоему.

Они молча ждали, а луна поднималась все выше. Клофас не желал разговаривать, и Дардалион рассматривал лес внизу. Эгель разбил свой лагерь за южной стеной Скарты. Священник видел, как шагают по краю леса часовые. Вагрийцам будет не так легко победить Северного Князя — в Скултике мало мест, где можно дать бой. С другой стороны, если они нападут на здешние города, Эгель сохранит свою армию, но защищать ему станет некого. Те же трудности испытывает Эгель. Оставаясь

в лесу, он обеспечивает себе временную безопасность, но выиграть войну не может. Покинуть же Скултик — значит пойти на самоубийство: с его силами даже часть вагрийской армии одолеть нельзя. Остаться — значит проиграть, уйти — значит умереть.

И пока Эгель пребывает в раздумье, на дренайской земле продолжают избивать невинных.

Эти мысли угнетали Дардалиона до крайности, и он собрался уже вернуться в свое тело, когда услышал крик Клофаса.

Обернувшись, он увидел, что священник исчез, а вместо него в воздухе парят пять воинов в черных доспехах, с черными мечами в руках.

В бешенстве Дардалион выхватил свои мечи и бросился на врага. Пятеро не замечали его, пока он не обрушился на них, и двое исчезли сразу, когда серебряные клинки пронзили их астральные тела. Дардалион отразил чей-то удар левым мечом и широко махнул правым. Ярость наделила его быстротой молнии, глаза зажглись огнем. Изогнув правое запястье, он пробил защиту одного из воинов, и клинок пронзил горло врага. Тот исчез. Оставшиеся двое обратились в бегство и устремились на запад, но Дардалион бросился за ними и убил одного над самыми Скодийскими горами. Последний едва-едва успел шмыгнуть в свое тело.

Он открыл глаза и завопил. Солдаты сбежались к его палатке, и он, шатаясь, поднялся на ноги. Рядом с ним лежали мертвыми четыре его спутника.

— Какого черта здесь происходит? — вскричал офицер, расталкивая людей и входя в палатку. Взор его сначала упал на трупы, потом на того, кто остался в живых.

— Священники научились драться, — проговорил тот. Он прерывисто дышал, и сердце у него колотилось.

— Ты хочешь сказать, что их убили священники Истока? Непостижимо.

— Священник был один.

Офицер сделал солдатам знак уйти, и они охотно повиновались. Как ни привыкли вагрийские вояки к смерти и разрушению, Черного Братства они опасались пуще чумы.

Офицер сел на складной полотняный стул.

— Можно подумать, что ты увидел призрак, друг мой Пулис.

— Мне не до шуток. Я едва унес от него ноги.

— Что ж, ты тоже убил немало его друзей за последние месяцы.

— Это верно — а все-таки мне не по себе.

— Да уж. И куда только идет мир, если священники Истока опустились до того, чтобы защищаться?

Воин бросил на молодого офицера гневный взгляд, однако промолчал.

Пулис не был трусом — он доказывал это десятки раз, — но серебряный священник напугал его. Как и многие воины Братства, Пулис не был истинным мистиком и полагался на силу Листа, высвобождающую дух, но тем не менее испытывал порой пророческие озарения. Так было и теперь, с этим священником.

Пулис почувствовал страшную опасность, исходящую от серебряного воина, — она грозила не одному Пулису, но всему его ордену, отныне и во веки веков. Впрочем, это чувство

было очень туманным и вряд ли могло называться прозрением. Но что-то все же открылось ему... что же? Пулис лихорадочно рылся в памяти.

Вот оно! Руническая цифра, вспыхнувшая огнем в небесах.

Но что она обозначала? Дни? Месяцы? Века?

— Тридцать, — сказал он вслух.

— Тридцать? — недоуменно повторил офицер. И Пулиса проняло холодом, точно демон прошел по его могиле.

Рассвет застал Нездешнего в одиночестве. Он открыл глаза и зевнул. Это его удивило — он не помнил, как уснул. Но обещание, данное Ориену, помнил. Он потряс головой и огляделся: старик исчез.

Нездешний поскреб щетину на подбородке.

Доспехи Ориена. Экая чушь!

— Эта затея тебя доконает, — прошептал он. Потом старательно наточил нож и побрился. Кожу саднило, но утренний ветерок приятно холодил ее.

Дардалион вылез из балки и сел рядом. Нездешний молча кивнул ему. Священник казался усталым, глаза у него ввалились; на взгляд Нездешнего, он похудел, и в нем произошла какая-то перемена.

— Старик умер, — сказал Дардалион. — Напрасно ты не поговорил с ним.

— Я поговорил.

— Я хотел сказать — по-настоящему. Те несколько слов у костра ничего не значат. Знаешь, кем он был?

— Знаю. Это Ориен.

На лице Дардалиона отразилось почти комическое удивление.

— Ты что, узнал его?

— Нет. Он приходил ко мне ночью.

— Значит, его власть очень велика. Ведь он умер прямо там, у костра. Сначала он долго рассказывал о себе, потом лег и уснул. Я сидел с ним рядом, и он умер во сне.

— Ты ошибся, вот и все.

— Навряд ли. О чем вы говорили?

— Он попросил меня достать для него одну вещь, и я пообещал, что достану.

— Какую вещь?

— Не твое дело, священник.

— Поздно отталкивать меня, воин. Когда ты спас меня, ты открыл мне свою душу. Когда твоя кровь влилась мне в горло, я познал всю твою жизнь и всю твою суть. Я гляжусь в зеркало и вижу тебя.

— Ты глядишься в кривое зеркало.

— Расскажи мне о Дакейрасе.

— Дакейрас умер. Ты верно сказал, священник: я спас тебе жизнь. Дважды спас. Так не нарушай моего права на уединение.

— Чтобы ты опять стал таким, как был? Ну нет. Посмотри на себя. Половина твоей жизни пропала зря. Ты пережил большое горе — и оно сломило тебя. Ты хотел умереть, но вместо этого убил только часть себя. Бедный Дакейрас скончался двадцать лет назад — а Нездешний разгуливает по свету, убивая ради золота, которое и потратить-то не может. Сколько душ отправлено в Пустоту — а для чего? Чтобы унять боль от незаживающей раны.

— Как ты смеешь читать мне проповедь? Ты говорил о зеркалах — так взгляни на себя, каким ты стал, убив двоих человек.

— Шестерых — и еще больше убью. Потому-то я так хорошо тебя и понимаю. Быть может, я заблуждаюсь — но, представ перед моим богом, я скажу ему, что делал то, что считал правильным: защищал слабых от сил зла. И этому научил меня ты. Не тот Нездешний, что убивает за деньги, а Дакейрас, спасший священника.

— Я не хочу больше говорить с тобой. — Нездешний отвернулся.