Нищий

Щепетнов Евгений Владимирович

Я усмехнулся про себя и отправился к себе в комнату под бормотание Марасы. Впрочем, скоро она подхватилась и понеслась на базар делиться новостью со знакомыми торговками и обсуждать это горячее дельце, я же вытащил сумку с деньгами и стал пересчитывать. После долгих пересчетов оказалось, что у меня пять тысяч четыреста золотых. Огромная сумма, но недостаточная. Если прибавить отложенные тысячу сто золотых, будет шесть тысяч пятьсот. Надо еще три тысячи пятьсот. Только вот как их получить — неизвестно. Теперь соваться куда-либо было опасно. И хранить их — тоже опасно. Не дай бог тетушка Мараса нос сунет… Я пошарил по карманам и достал еще мешочек с красными окатанными камешками.

Достал один — он был с сантиметр в диаметре, — я посмотрел его на свет, бросил обратно в мешочек и спрятал под половицу.

Немного полежав в восхитительном безделье — а что, сытый, чистый, на чистой постели и под крышей, чем не жизнь? — я решил сходить в город и посмотреть на мир. Просто посмотреть, а не выжимать из этого мира денег на существование. Могу же я себе позволить посидеть в трактире просто так. И еще — в связи с укреплением здоровья у меня проснулись кое-какие желания… Я решил посмотреть, как тут обстоит дело с бабами.

Надев приличный костюм (не новый, но вполне пристойный), легкую куртку, суконные штаны (не от скупщика краденого), ботинки, вполне добротные, я спустился вниз.

— Что, неужто на прогулку собрался? — Тетушка Мараса с удовлетворением осмотрела мой парадно-выгребной лапсердак. — Давно пора! А то уже мои соседки поговаривают: жилец твой какой-то ненормальный — не выпивает, женщин не водит, может, вообще только мальчиков любит? Ты мальчиков не любишь случайно? — Мараса стеснительно захихикала.

— Матушка, ну что вы такую гадость говорите, — рассердился я, — если не вожу баб, так, значит, сразу мужеложец, что ли? Тьфу на вас! Может, я о вашем покое беспокоюсь!

— Ну, извини… я о тебе забочусь! Ну кто еще о тебе позаботится? — Я в свое время сказал ей, что родители у меня умерли от чумы. — Не гоже без женщины — тебе уже тридцать лет. В это время у людей по пять детишек бегает! А ты все один и один.

— Тетушка, ну кому я нужен? Хромой, убогий? Вы смеетесь над уродом? Вам должно быть стыдно…

Мараса уперла руки в бока и грозно закричала:

— Это мне-то стыдно! Это тебе должно быть стыдно! Не меньше двух девушек, мне известных, сохнут по тебе! Соседки Арании дочка Маруфа глаза проглядела — все время подглядывает, как ты моешься! Соседки Карамы дочка Ленетта все в окно выглядывает, как ты на работу идешь — а ты не замечаешь?! Правда, что ли, не замечаешь? — тихо спросила Мараса. — Ты красивый парень, руки мужицкие, высоченный, глаза голубые, да ты просто смерть девкам — даром что хромой! А что с твоей хромоты-то? У тебя хорошая работа, не всякого Ланкаста учителем возьмет, перед тобой благородные люди скачут как зайцы, а ты говоришь, кому ты нужен? Сынок, почему ты так плохо о себе думаешь? Ты уперся в свою ногу, как будто на ней свет клином сошелся! И без ног люди живут! Перестань себя жалеть и начни жить. Ты же весь мир от себя отбросил, весь мир забыл!

— Вы правы, тетушка, — с горечью признал я, — одно время я заливал боль и горе вином, потом… потом просто отбросил от себя весь мир. Хочу стать здоровым, но не могу. Это меня убивает. Мне кажется, что весь мир на меня смотрит — жалеет или издевается, и мне от этого горько. Я ходил к лицензированному лекарю, так он сказал, что мне надо десять тысяч золотых, чтобы вылечиться полностью, восстановить ногу. Где взять эти десять тысяч? Вот то-то же…

— Да, это очень дорого.

Тетушка Мараса задумалась и сказала:

— Знаешь что, есть у меня один человек, звать его Амалон. Ему уже много лет. Он старше меня. Может, ему лет семьдесят, может, и больше. Когда-то он был лекарем в императорском дворце,

но его оттуда выгнали, чуть не казнили — обвинили в отравлении императорского сынка. Говорят, тот баловался веселящими грибами, а обвинили лекаря. Ну, чтобы лицо не потерять… как так принц — и балуется наркотиками. Стыдно. В общем, когда он помер, принц-то, лекаря обвинили, что дал неверное лекарство, и выгнали. Суд был, ему заменили смертную казнь на сорок плетей, так он чуть не умер, как-то его выходили… Ну я выходила, что скрывать. Никому только не говори… он, в общем-то, государственный преступник. Теперь он живет на островке в сорока милях от города, в море, там небольшой поселок, он потихоньку лечит односельчан, они его подкармливают. Вернуться в столицу под угрозой казни он не может. А он сильный лекарь, сильный маг. Он сможет вылечить твою ногу, если я попрошу его. А я попрошу. Я не знаю, какие нужны ингредиенты для лечения, меня не учили, но он скажет тебе.

— Ну вот, мы плавно перешли от женщин к лечению, — усмехнулся я, — спасибо, тетушка. Конечно, попробую к нему обратиться. Только он так далеко живет — как туда добираться-то?

— Да ну как? Идешь в порт и спрашиваешь, какая шхуна туда идет. Они время от времени возят туда продукты — так ты и доплывешь. За день-то и обернешься — чего там, сорок миль — ерунда. Четыре часа туда, четыре обратно. Иди сходи в порт, поспрашивай, как и что. Что-то мне не верится, будто лечение должно стоить так дорого, накручивают, собаки! Давай шагай в порт и… не забывай о безопасности, а? С тамошними женщинами поосторожнее — больных много. Если что, посмотри на нее, как я тебя учила на травку смотреть: болеет — не болеет, и ты увидишь. Это несложно.

— Да ну вас, тетушка, — засмеялся я, — ну все расписали. Лучше бы соседских девушек тогда привели, все интереснее.

— А надо? Я приведу!

— Все, все, ухожу! Как остров-то называется? — спохватился я.

— Остров-то? Остров Ранкель.

Через час я стоял в порту, обвеваемый морским ветром, вдыхал запах водорослей, тухлой рыбы, йода, и слушал крики докеров, которые разгружали пузатый купеческий корабль, с грохотом и матом катя бочки по сходням. Подойдя к наблюдающему за разгрузкой человеку, пузатому моряку с косынкой на голове, я спросил:

— Где мне найти шхуну до Ранкеля?

— А что ты там забыл? Хм… впрочем, какое мое дело! Иди во-о-он на тот причал. Там есть один чудак, у него шхуна «Огненный глаз». Он туда частенько летает. Именно летает — шхуна быстрая. А уж как с ним договоритесь — это ваше дело. Вали, не мешай, а то сейчас эти прохиндеи обязательно бочку сопрут. Эй ты, болван, ты куда покатил! Ах вы, ослы чумные! Только отвлечешься — сразу попрете! Кати направо!

Человек сразу забыл про меня, а я поплелся к «Огненному глазу». Шхуна была небольшая, но какая-то стремительная, с узким корпусом. «Наверное, всю душу вывернет на волнах, — подумал я, — качка на ней будет ай-ай!»

Сразу стало понятно, почему она называется «Огненный глаз»: на бортах, возле носовой части, на ней были нарисованы огромные огненно-красные глаза. Впрочем, если быть точным, на одном борту. Другой борт я не видел по причине того, что шхуна стояла левым бортом к причалу. Кто знает, может, на той стороне не красный, а синий глаз или вообще нет глаза.

Возле шхуны стоял и курил трубку забавный персонаж, даже для этого места казавшийся слишком экзотичным. Небольшого роста, с огромными висячими усами, в алых шелковых шароварах и синей шелковой же рубахе — он был похож на огромную елочную игрушку. Мне он был ростом до груди, но смотрел так, как будто я был ниже его на две головы.