Ниссо
Шрифт:
– И музыканты не будут играть?
– Скучный праздник!
– сказал Исоф, повернулся спиной к Шо-Пиру, стал разглядывать далекую ледяную вершину.
– Неужели, когда по вашим участкам вода побежит, скучно вам будет? произнес Шо-Пир, укрепляя новый рисунок на только что выложенной башенке.
Все промолчали. Задумчивым казался даже Бахтиор. До сих пор он как-то не думал об этом, но ему тоже представлялось... впрочем, он был вполне согласен с Шо-Пиром.
Ставя башенки, расчищая засоренные канавки на следующих участках, все хранили молчание. Возле башенки, обозначенной изображением
– Что делаешь там, Карашир? Иди-ка сюда! Последняя башенка!
Карашир медленно подошел:
– Шо-Пир!..
– Что скажешь?
– Тот участок - Рыбы участок - мой будет, хорошо?
– Почему так?
– сразу возбудился Исоф.
– Пусть тогда мне пойдет!
– Нет мне!
– горячо воскликнул Карашир.
Шо-Пир остановил их движением руки:
– Что спорите? Сказано - жребий!
– Пускай по жребию мне Рыба будет!1
– Не надо ему! Чем я хуже?
Шо-Пир рассмеялся:
– Идите-ка теперь по домам, кончена наша работа...
Карашир и Исоф, уныло перебраниваясь, ушли; ветер трепал их одежду. Задумчивый Бахтиор обратился к Шо-Пиру:
– Правду они говорит, Шо-Пир! Без еды какой праздник?
– Я и сам думаю, Бахтиор... Но что можем мы сделать? В будущем году иначе праздник будем устраивать, а пока... Вот если б караван сегодня или завтра пришел - лепешек из муки напекли бы, а я бы им русский пирог приготовил. Не ел, небось, никогда? Беспокоюсь я: черт его знает, не случилось ли, с самом деле, беды с караваном? Ни слуха о нем. Нехорошо получается.
– Очень нехорошо, Шо-Пир! Домой пойдем теперь?
– Пойдем, пожалуй...
По расчетам Шо-Пира, караван давно уже должен был прийти в Волость.
Кроме пути вдоль Большой Реки, по которому было десять дней караванного хода, существовал и другой, соединявший Сиатанг с Волостью, путь - прямиком через труднодоступный перевал Зархок и далее, к Большой Реке, соседним зархокским ущельем.
Этим недоступным для каравана путем опытный и бесстрашный пешеход мог бы достичь Сиатанга из Волости за семь суток.
Шо-Пир знал, что едва караван придет в Волость, оттуда сразу же пошлют в Сиатанг гонца с сообщением, сколько ослов ущельцы должны направить за предназначенными им грузами.
Но проходили и семь суток и десять суток, истекали все новые, перекладываемые Шо-Пиром со дня на день сроки, а ни гонца, ни каравана не было. Шо-Пир тщетно ждал хоть каких-нибудь известий.
Убежденный, что караван придет, Шо-Пир обещал ущельцам, строившим канал, расплатиться с ними мукой. Поверив Шо-Пиру, многие из них ради работы на канале пренебрегли домашним хозяйством. Вместо того, чтобы ставить капканы в горах, запасаться съедобными травами, сеять неприхотливый, многосемянный, но вредный для здоровья патук, они половину лета ворочали камни, прокладывая новое русло. Даже те, у кого были посевы, не могли без охоты, без заготовки съедобных
Все свои надежды Шо-Пир возлагал на караван. Письмо, давно принесенное Худододом из Волости, гласило, что караван покинул исходный пункт еще весной - значит, должен был прийти обязательно. Мало ли что, однако, могло с ним по дороге случиться! Во время блужданий с красноармейским отрядом Шо-Пир изучил хорошо пространства Высоких Гор и потому теперь ясно представлял себе путь каравана. Высочайшие перевалы, безлюдные нагорные долины тянулись вдоль неспокойной Восточной границы; проведав о первом караване советских товаров, рискнувшем направиться к малоисследованным окраинам Советского государства, сюда могла ворваться какая-нибудь басмаческая банда...
Сейчас, шагая вместе с молчаливым Бахтиором по неровной тропинке, Шо-Пир убеждал себя, что караван, конечно, обеспечен хорошей охраной и потому, без сомнения, придет. Значит, нужно добиться, чтобы ущельцы до его прихода не растратили зерно, - иначе им нечего будет сеять весною.
– Я вот что решил, Бахтиор, - заговорил Шо-Пир.
– Надо, чтоб ущельцы вынесли постановление: собранного зерна не трогать! Как ты думаешь, всем ли понятно, почему урожай в этом году плох?
– Конечно, понятно: старый канал - воды мало; зимой лавины ломали его; дождей почти не было; посеяли мало, помнишь, половина народу у купца зерно в долг брала!
– Вот-вот, это главное: нехватка воды и купец... Если первое понимают все, а второе...
– Шо-Пир!
– неожиданно раздался звонкий голос Ниссо; ни Бахтиор, ни Шо-Пир не заметили, что идут уже по своему саду.
Ниссо выбежала из-за деревьев.
– Посмотри, как я сделала, готово теперь!
– Что готово?
– не сразу понял Шо-Пир, разглядывая ее руки, измазанные до локтей ярко-красной краской.
– Выкрасила! Смотри!.. Иди сюда!
– и осторожно, двумя пальцами, потянув Шо-Пира за рукав гимнастерки, Ниссо увлекла его за собой.
Бахтиор пошел следом, чуть обиженный: и на этот раз, как всегда, Ниссо обращалась к Шо-Пиру.
Возле обеденного стола под ветвями платана, натянутое между стволами деревьев, алело полотнище; с него капала красная краска. Под деревом на трех закопченных камнях стоял большой чугунный котел, до краев наполненный той же, уже остывающей краской.
Полотнище было половиной ветхой красноармейской простыни Шо-Пира, доселе хранимой бережно, а в это утро разорванной им пополам, чтобы сделать два красных флага.
Рано утром Шо-Пир вместе с Ниссо кипятил в котле сушеный цветок "садбарг", собранный за лето Гюльриз, чтоб варить из него краску для шерстяных ниток. Ниссо отлично справилась: полотнище было выкрашено ровно, без пятен.
Накануне Шо-Пир долго объяснял Ниссо, что такое флаг, и почему он должен взвиться над новым каналом, и что такое революция, и кто был Ленин, как заботился он обо всех людях в мире, которые честно трудятся. Ниссо слушала Шо-Пира с огромным вниманием, шепотом повторяла великое имя и с таким чувством, будто впервые проникает в сокровенную чудесную тайну, запоминала каждое произносимое Шо-Пиром слово.