Ночью, при луне...

Д'Алессандро Джеки

– Ничуть не возражаю.

Она обвела взглядом комнату и нахмурила брови:

– Это не малая гостиная.

– Правильно. Это мой кабинет.

У нее зарделись щеки.

– Ну вот. Все повторяется. Я должна попросить у вас прощения. Не хотела вторгаться.

Но она вторглась. Нарушила его уединение, помешала утомительной, но очень нужной работе над счетами. Надо было так и объяснить ей, а он вместо этого сказал:

– Вы мне не помешали. По правде говоря, я как раз собирался позвонить и приказать принести чаю. Не хотите составить компанию?

Боже милосердный,

как у него слетело с языка такое приглашение? Ведь он совсем не собирался звонить, чтобы принесли чай. Для его обычной чашки чая было еще слишком рано. Видно, он сам не знает, что говорит, и собственные губы ему не подчиняются.

При одной мысли о губах его взгляд упал на ее соблазнительный рот. Он попытался отвести глаза от этих полненьких губ, которые, как он знал, были великолепны на вкус, но не смог, потому что и глаза, кажется, перестали ему подчиняться.

Она некоторое время смотрела на него пытливым взглядом, потом сказала:

– С удовольствием выпью с вами чаю. Спасибо.

Дэнфорт одобрительно гавкнул. Вероятнее всего, это хитрющее создание знало, что к чаю подают его любимое лакомство – бисквиты.

Ну что ж, может быть, это даже к лучшему. Разве он не намеревался провести с ней некоторое время, чтобы решить, не сможет ли она, имея столь обширные познания в области цветоводства, помочь ему в решении его головоломки? Да, намеревался. Ему было необходимо побыть в ее обществе для пользы дела. Он с этим справится, если только удастся держаться в разговоре подальше от всяких страфф-уордов и тортлинджеров. Кстати, надо разузнать у Пола об этих растениях, чтобы мисс Мурхаус снова не застала его врасплох.

– Усаживайтесь поудобнее, мисс Мурхаус, – пригласил Мэтью, жестом указывая на кресла, стоявшие возле камина. Освободив сапог из-под зада Дэнфорта, он направился к сонетке и позвонил. Он едва успел убрать в стол гроссбухи, как появился дворецкий Тилдон. Приказав накрыть чай на террасе, Мэтью присоединился к мисс Мурхаус возле камина.

Она не стала садиться, а стояла перед камином, разглядывая портрет, висевший над мраморной каминной полкой. Проследив за ее взглядом, он посмотрел на портрет, при виде которого у него всегда щемило сердце.

– Ваша семья? – спросила она.

– Да, – сказал он, почувствовав, как челюсти невольно сжались.

– Я не знала, что у вас есть брат и сестра.

– У меня их больше нет. Они умерли, – сказал он сухо. Мэтью почти ежедневно вспоминал о Джеймсе и Аннабелле, но говорил о них редко.

– Я глубоко сожалею о вашей утрате, – тихо сказала она.

– Спасибо, – машинально поблагодарил он, потому что за долгие годы научился держать свое горе при себе, не вынося его на всеобщее обозрение. Он научился жить с этим. Однако чувство вины никогда не оставляло его. – Это случилось давно.

– Но боль от потери любимого человека никогда не проходит.

Он удивленно поднял брови, потому что ее слова были отражением его мыслей.

– Вы говорите об этом так, как будто знаете по собственному опыту…

– Так оно и есть. Когда мне было четырнадцать лет, умерла моя самая близкая подруга Делия,

которую я знала с детства. Мне ее по-прежнему не хватает и будет не хватать всю оставшуюся жизнь. А еще я любила как родного брата покойного мужа моей сестры, Эдварда.

Он кивнул. Она понимала, что такое горе.

– От чего умерла ваша подруга?

В ее глазах промелькнула глубоко спрятанная боль, и она ответила не сразу:

– Мы… решили прокатиться верхом. Я предложила устроить гонки. – Голос ее упал до шепота, и она смотрела в пол. – Лошадь Делии споткнулась перед самым финишем и сбросила Делию, которая при падении сломала шею.

Он сразу почувствовал сознание вины в ее голосе. Да и как было не почувствовать?

– Я тоже сожалею о вашей утрате.

Она взглянула ему в глаза. Он заметил ее полный горечи взгляд.

– Спасибо, – прошептала она.

– Теперь я, кажется, понял, почему вы боитесь лошадей.

– С тех пор я не ездила верхом. Меня останавливает не страх, а скорее…

– Нежелание ворошить болезненные воспоминания, – договорил за нее он. Это был не вопрос, потому что он знал ответ. Он точно знал, что она чувствует.

– Да, – подтвердила она, пытливо посмотрев на него своими огромными глазами. – А теперь вы говорите так, как будто знаете это по собственному опыту.

Он быстро прикинул, что можно ей сказать и до какой степени открыться. На эту тему он никогда ни с кем не говорил. Но этот исполненный горечи взгляд взял его за душу. Ему захотелось защитить ее. Утешить.

Проглотив комок в горле, он сказал:

– Так оно и есть. Из-за этого я никогда не хожу в деревню.

Хотя она не проронила ни слова, он чувствовал, что она его понимает, да и она к тому же кивнула.

Пусть даже она не знала, что именно тогда случилось, но понимала, что его нежелание бывать в деревне как-то связано со смертями его брата и сестры. Она не стала его расспрашивать, а просто тихо стояла рядом с ним, всем своим видом показывая, что понимает его.

Ему это очень нравилось в ней. Она не считала нужным заполнять паузы лихорадочной болтовней или задавать ему бесконечные пустые вопросы, как это делали многие другие женщины. Хотя она говорила то, что думала, были в ней и спокойное терпение, и самообладание, которые очень ему нравились.

Не раздумывая более, он начал свой рассказ:

– Мне было одиннадцать лет. Предполагалось, что я занимаюсь математикой, а я вместо этого удрал в деревню, чтобы навестить своего друга Мартина. Он был сыном мясника. Отец категорически запретил мне ходить в деревню, потому что там люди один за другим заболевали лихорадкой, а он не хотел подвергать население Лэнгстон-Мэнора риску заразиться. – Он сделал глубокий вдох и стал говорить быстрее, словно это должно было облегчить боль от старой мучившей его раны. – Я узнал, что Мартин заболел, и решил навестить его. А заодно отнести ему лекарство, которое оставил доктор в прошлый раз, когда я сам был болен. Поэтому я и пошел. На следующее утро меня лихорадило. А два дня спустя заболели Джеймс и Аннабелла. Я выжил. Они умерли. Мартин тоже умер.