Ночью, при луне...
Шрифт:
– Но есть счастливые исключения. Возьмите, например, мою сестру. Она была красавицей, будучи младенцем, и осталась такой до сих пор.
– Ваша сестра старше вас?
– Да, на шесть лет.
– В таком случае откуда вам известно, что она была красивым младенцем?
– Это мне говорила мама. Причем очень часто. Думаю, что она надеялась, напоминая об этом, заставить меня поскорее перерасти «стадию гадкого утенка», как вы это называете, в которой я находилась с самого рождения. – Быстро отхлебнув глоток чая, она продолжила: – Мама думает, что я остаюсь некрасивой исключительно для того, чтобы досадить ей. Она
Он замер, не донеся чашку до рта, и нахмурил брови:
– Не может быть, чтобы она вам это говорила.
– Говорила. И довольно часто, – сказала Сара. – По правде говоря, она и сейчас это говорит, однако ее слова перестали причинять мне острую боль. В раннем детстве меня это очень расстраивало, главным образом потому, что мне не хотелось, чтобы Каролина, которую я обожала, невзлюбила меня так же, как мама, за то, что я была не в силах исправить. – Сделав еще глоток, она продолжала: – Но Каролина всегда была моей защитницей. Предпочтение, которое отдавала ей мать, всегда смущало ее даже в большей степени, чем меня. Каролина – человек теплый, любящий. И ко мне она всегда была нежно привязана. Что заставляло меня любить ее еще крепче.
Он некоторое время вглядывался в нее пытливым взглядом.
– Вы, кажется, весьма равнодушно относитесь к тому, что говорит мать?
– Она могла бы, конечно, делать это более деликатно, по то, что она говорит – увы! – сущая правда. Каждому, у кого есть глаза, видно, что Каролина – потрясающая красавица, а я нет. Это ясно как божий день. – Губы ее дрогнули в улыбке. – Конечно, временами я стараюсь доказать матери, что независимо от внешности я все равно далека от любимицы.
Он сразу же заинтересовался:
– Вот как? Что же вы для этого делаете?
– Вы будете плохо думать обо мне.
– Сомневаюсь. После того, что вы мне рассказали, я не стану плохо думать о вас, даже если вы скажете, что вылили на голову своей матушки целую лохань воды. – Сара, должно быть, сильно покраснела, потому что, едва сдерживая смех, он спросил: – Так вы действительно вылили ей на голову лохань воды?
– Нет. Но не стану отрицать, что подумывала об этом.
– Держу пари, что не раз.
– Почти ежедневно, – сдержанно ответила она.
– Однако вы устояли перед искушением. У вас сильная воля.
– Не совсем так. Я устояла скорее потому, что было трудно поднять слишком тяжелую лохань.
Он рассмеялся, блеснув белыми зубами. Даже глаза его стали веселыми. Эффект был потрясающим.
– Вам не пришло в голову воспользоваться ведром?
– Пришло. Но ведь я пытаюсь всего лишь досадить матери, а не разозлить ее по-настоящему.
– Чем же вы ей досаждаете?
– Это не составляет труда. Я, например, люблю ощущать теплые лучи солнца на лице, поэтому снимаю в саду шляпку, что является преступлением, с точки зрения мамы, потому что моя кожа моментально покрывается веснушками, а это делает меня еще более непривлекательной. А иногда я делаю
Он усмехнулся:
– А как вам понравится такое: «Я чувствую запах, я не глухая»?
– Или: «Я не глухая, я это вижу», – подхватила Сара его игру.
– Или: «Я не слепая, я чувствую запах».
Сара рассмеялась:
– Именно так. Мать обреченно вздыхает, возводит очи к небу и бормочет себе под нос то ли ругательство, то ли молитву о том, чтобы Господь послал ей терпения. Не следовало бы смеяться над этим, но мне смешно. Теперь вы знаете мой самый большой секрет: я не очень добрый человек.
– Дорогая мисс Мурхаус, если вам это кажется основанием для того, чтобы считать себя недобрым человеком, то я советую вам пересмотреть свои критерии, потому что в соответствии с ними вы на «воплощение зла» никак не тянете.
– Возможно, это так, но на самом деле моя некрасивая внешность во многих отношениях оказала мне услугу. Поскольку все внимание матери было всегда поглощено Каролиной, мне предоставлялась такая свобода, о какой многие девочки и мечтать не смеют.
– Например?
– Пока мама была занята обучением Каролины танцам и правилам поведения, я могла разгуливать на свободе, не прячась от солнца, рисовать цветы, работать в саду, совершать дальние прогулки пешком и купаться в озере. – Она взяла бисквит и улыбнулась: – Должна вам сказать, что я отличный рыболов, а также ловец лягушек.
Глаза его весело блеснули.
– Почему-то это меня уже не удивляет. Мальчишкой я тоже ловил лягушек. Иногда, правда, удавалось поймать рыбу. Ни того ни другого я не делал уже долгие годы. – Он отхлебнул глоток чаю и откинулся на спинку стула. – А что вы скажете о своем отце?
– Папа у меня врач. Он частенько отсутствовал по нескольку дней, когда приходилось оказывать помощь пациентам в дальних деревнях. Бывая дома, он проводил время славным образом в своем кабинете, читая медицинские журналы. До сих пор, увидев меня, он гладит меня по головке и говорит, чтобы я бежала по своим делам. Точно так же, как он делал это, когда мне было три года.
Он медленно кивнул и задумался.
– В детстве я редко видел свою мать, так что воспоминания о ней весьма расплывчаты. Она всегда выглядела красавицей и всегда спешила на какую-нибудь вечеринку. Полагаю, она любила меня, хотя не помню, чтобы она об этом говорила. После того как умерли Джеймс и Аннабелла, я стал видеть ее еще реже, потому что учился в школе-интернате, а каникулы чаще всего проводил у своего друга Дэниела, лорда Сербрука. – Он чуть помедлил и добавил: – Моя мать умерла, когда мне было четырнадцать лет.
– А ваш батюшка умер в прошлом году, – тихо сказала Сара.
– Да, – сказал он, чувствуя, как напряглись его челюсти. – Его застрелил разбойник, пытавшийся его ограбить. Убийцу так и не поймали. Преступление сошло ему с рук.
– Я вам сочувствую. Сожалею о том, что вы понесли такую утрату и что вы… одиноки.
Он взглянул на нее с таким выражением, что Сара мысленно обругала свой язык, опережающий мысли.
– Простите меня, милорд. Я не хотела вас обидеть. Иногда мои мысли обращаются в слова с такой скоростью, что я не успеваю вовремя остановиться.