Noir
Шрифт:
Я так соскучилась по общению – пусть и такому примитивному, что разве не парила от радости.
– Готье? – тихо позвала я, в глубине души тая надежду – услышит.
Рыцарь вскинул голову и начал озираться по сторонам.
– Вы меня видите? – я переместилась к окну – может быть так мой силуэт хоть немного станет явным.
– Не вижу, но слышу, - ответил Готье, выпрямив спину, - Как такое возможно?
– Я не знаю, - ответила я, уставившись глазами на подол своего платья, - Я впервые могу с кем-то разговаривать
– Вы – призрак? – спросил он, к ося глаза то в одну, то в другую сторону.
– Да, - почти неслышно ответила я.
Замолчали. А что на это скажешь? Я попыталась ухватиться за гардину, но мои пальцы прошли сквозь ткань, даже не пошевелив ее. Опустив плечи, я обернулась и посмотрел а в окно на территорию графства.
Сколько хватало глаз – вокруг крепости простирался лес. Вековой и зловещий, сейчас он виделся темной громадой, несокрушимым препятствием для решившихся на действие, беглецов, буде такие статься. Преградой, которую не одолеть. Сплелись высокие кроны, перевились колючие ветки – не разобрать где какая, свету солнечному не давая пробиться. Корни , толщиной с бревно, топорщатся из-под земли, норовя сделать подножку. Неприветливый лес. Древний. В таком неуютно и откровенно страшно: озираются случившиеся путники, сбиваются в плотную стайку, спина к спине. Влажный мох под ногами скользит, силясь утопить сапог в буром перегное. И спешат путники, под ноги смотрят внимательно, боясь угодить в волчью яму или наткнуться на берлогу древолога. А лес обманчиво тих: слышно как поскрипывают грибные ножки, как опутывает лоза стволы дубовые. И воздух влажный, туманный, ягодами ядовитыми пропитанный. Тяжело дышится.
Случалось видеть тела заблудившихся, из лесу деревенскими вынесенные. Лица их без кровинки, губы синюшные, пальцы черные, скрюченные посмертно в охранный знак. И зря отмахивался Жюблен от жалоб селян – дескать, дурное в лесу творится, раз сердца у мужиков здоро вых в одну минуту разрываются. Д а к тому же наступает лес, разрастается, надо бы вырубить, отвоевать немного землицы.
А в едь и правда наступает – с каждым годом все ближе, тянутся лозы, сплетаются ветки, вот- вот к озерцу прорастет. Благодатно ведь корни водицею напоить. А там – и до самого замка рукой подать.
И все же, дела мало было до Жюблена и проблем его. Уже не беспокоили россказни деревенских, за кружкой эля шепотом друг другу пере сказанные. Какая беда б не сталась, заслужил муже нек. И может статься, за меня лес мстить идет. Тянется, стараясь подмять, зарастить зеленью пышной, почти что черной в темноте, лживую и порочную натуру его и всех предков, потомков.
Сизый
Наверняка, влажный он, холодный, вдохнешь, и зубы заломит. Туман, пропитанный травами душистыми, ягодами еще недозрелыми, цветом полей лавандовых и водным духом свежим. Хочется улечься на полянке у подножья того самого леса – не страшно, совсем не страшно теперь, даже под сенью его прогуляться, и пить туманы и росы пить, только подальше от замка, много дальше от Жюблена. Не вспоминать. Не видеть галереи картинной осточертевшей, откуда свысок а смотрят предки муженька, вечно злорадствующие –застывшие губы так и кривятся , насмеяться наивности не могут. Ведь глупая была. Влюбилась. Поверила.
Скоро солнце встанет, и время тает – дивное время общения. Страшно, что эта ночь – единственная, особенная в своей атмосфере… прозрачности? Или наоборот – видимости. Грусть эту странную – сполна сегодня затопившую, подальше. Прочь.
– Нуар? Вы тут? – позвал граф, словно почувствовал мысли мои глупые.
Отвлекшись на крик ночной птицы, что растревожил тишину за окном , я не сразу услышала вопрос. Потом откликнулась:
– Да.
Обернулась и встретилась с ним глазами.
– Кажется, я начинаю вас видеть, - Готье криво усм ехнулся, - Нуар, - повторил мое имя и вправду, я ощутила нечто странное.
Посмотрела на свои руки – они начали приобретать очертания плоти и крови, а не легкую , привычную мне дымку.
– Нуар, - позвал рыцарь еще раз, - Что с вами произошло?
Вновь отв ернувшись к окну, я тихо принялась рассказывать свою историю.
***
Это казалось странным, но с каждым разом, когда я произносил ее имя, она становилась видимой. Поначалу я смог различить только светлый силуэт у окна, но по прошествии времени, и с каждым моим тихо произнесенным: «Нуар», девушка приобретала все более явственные черты.
Закончив свой рассказ, она по-прежнему стояла у окна, освещаемая предрассветными лучами. Выражение грусти, печали на ее лице больно резануло по сердцу. Оно и немудрено – совсем еще девочкой ее сосватали французскому графу для объединения двух семей. Вот только благородство графа оказалось напускным и насквозь фальшивым.
Нуар говорила медленно, понурив плечи и голову, изредка оборачиваясь на меня и тут же снова пряча красивое лицо, смотря в окно. Я же, сидел и слушал, прикрыв ноги покрывалом с кровати – на мне-то по-прежнему была одна рубаха, и поначалу ее это немного смущало – нечто похожее на румянец, окрашивало щеки, когда наши глаза пересекались.
– А что стало с художником? – решил уточнить я.
– Не знаю. Я ни разу не видела его в замке с тех пор. Надеюсь, он жив и здравствует.
– Нуар, а вы могли бы показать мне, где находится ваше тело? – осторожно попросил я, не надеясь на положительный ответ.