Нун
Шрифт:
И действительно: Крымский смотрит на небо – оно уже синее и холодное, лишь слегка розовое у кромки горизонта, а потом переводит взгляд на парня – и вздрагивает: глаза у того мерцают золотом, оно затапливает даже зрачки.
Миг – и Пашка сидит на скамейке в своем собственном узком и длинном дворе на Старой Басманной. Неподалеку припаркован «ягуар» отца, и Пашка вздыхает.
Нет, он не будет сидеть сложа руки и смотреть спектакль. Он выяснил, кто их защищает, хотя, может быть, из своих интересов, откуда Пашке знать? Теперь надо узнать, во что отца втягивает Корвус. И каков его мир.
Он все еще чувствует себя летящим над землей – так звенит, так горит в нем узнанное имя. Руки снова дрожат, но теперь от эйфории и возбуждения, и ведь никому не рассказать, нельзя, невозможно! Тайны и сбывшиеся мечты разрывают его на части, как разрывают страхи и ощущение грядущей катастрофы, но, пожалуй, еще никогда он не чувствовал себя так остро – живым, живым, живым.
***
На следующий день Пашка решил прогулять уроки, у отца тоже не было консультаций, так что завтракали они вместе, но в каком-то вялом молчании. Пашка чувствовал себя так, будто хапнул чрезмерную дозу стрезама – полная имитация нахождения внутри кокона из мягкой ваты.
Отец, видимо, решил, что у него все еще отходняк после стычки с вервольфом, в душу не лез, пил кофе, заедал его тостами с сыром, листал что-то на ноутбуке, периодически быстро переписывался с кем-то, легонько клацая клавишами.
Друид исполнил обещание – Пашка увидел во сне то, о чем хотел узнать; правда, он подозревал, что ему показали неполную версию, не режиссерскую, так сказать, а урезанную и, возможно, подкорректированную под угол зрения Мерлина. И все же даже после этой версии Пашке было мучительно всех жалко. Черт побери, видимо, он действительно становился сентиментальной барышней, но жалость вышла первым чувством, которое затопило его при пробуждении и осознании.
После того, как Стена была построена, Мерлин ушел из друидской общины и с тех пор жил один – много, много сотен лет, мучительно ожидая, когда исполнится его собственное пророчество, неизбывно тоскуя по миру сидов. Много раз с тех пор, как друиды узнали о втором контракте (а они, конечно, узнали) и посчитали Миррдина предателем, его пытались убить, лишить магии. Но мог ли кто-то победить того, кто сумел отгородить параллельные миры от земного на несколько тысяч лет? Так или иначе, Мерлин стал парией – надолго, до тех времен, пока все очевидцы тех событий не умерли. А это случилось нескоро. Несколько раз ему наносили тяжелые увечья, от которых он оправлялся сотни лет, скрываясь в лесной чаще или затерявшись среди людей в каком-нибудь мрачном городе; несколько раз его магии был нанесен сильный урон и она почти покидала его, но всегда, всегда возвращалась.
Считал ли себя предателем сам Мерлин? Тяжело быть двойным агентом и при этом не верить ни одной из сторон. Мерлин предполагал тысячи вариантов развязок после исполнения контракта, но ни один не мог погасить в нем чувство, что он навлек беду на свой мир, хоть и отсрочив ее на неимоверно длинный срок.
Тогда, три тысячи лет назад, он предал Землю, позволив туатам-сидам уговорить себя вернуть их назад, потом он предал сидов, когда позволил фоморам возродиться наряду с ними. А теперь, когда час пробил, он снова предавал и тех,
Вот что понял Пашка из мутного и золотого, как глаза мага, сна, и, если честно, он совсем не завидовал Мерлину.
И еще – он начал сильно тревожиться по поводу планов Корвуса. И по поводу планов ши, сидов, туатов, фэйри, да как их ни назови – лукавый, коварный это был народец. Кажется, они говорили Мерлину, что хотят лишь вернуться на Землю, возродить былой симбиоз, который так идеально когда-то подходил обеим расам. А что думал по этому поводу Корвус? О, он убеждал Друида в том, что сидам верить нельзя и что они вернутся только для того, чтобы подчинить себе земной мир, потому что будут пылать обидой и к тому же возродят былую мощь.
Ясно было одно: за это время, за это долгое время, в мире и сидов, и фоморов могло произойти много разных вещей. И почему-то Пашка был уверен, что вещи это не очень хорошие – вот прямо кожей чувствовал. Земля могла показаться им отличным инструментом для решения собственных проблем, но ведь когда лес рубят – щепки летят, не так ли? Что требовалось сделать с земным миром, чтобы решить проблемы двух других, даже не хотелось представлять. А если интересы столкнутся, начнется война – и кому достанется земной мир, тот его и использует по своему усмотрению. Так что: куда ни кинь, всюду клин, как говаривал герой Шона Коннери в фильме «Скала»…
Пашка так задумался, что полупрожеванный пончик вывалился у него изо рта и шлепнулся в чашку с кофе, разбрызгивая коричневую жижу по черному матовому стеклу, которым была накрыта столешница.
Отец поднял глаза – и Пашка знал этот тяжелый, заострившийся, опасно посветлевший взгляд. Нет, только не это!
– Ответь мне на один вопрос, сын мой, – наконец сказал Имс и отодвинул ноут. – Ты ведь до чего-то уже докопался, правда? Иначе с чем связан этот транс, которому позавидовал бы и Далай-лама?
Пашка испустил чудовищный вздох и выловил несчастный пончик из кофе. Наверное, действительно было лучше все рассказать. Ведь две головы лучше, чем одна, а у отца с мозгами всегда было все в порядке. Да и кто тут крутой парень?
И он рассказал.
Отец долго молчал, потом вынул из валявшейся на столе пачки сигарету, отошел к окну и закурил в форточку.
Пашка молчал, почему-то чувствуя себя виноватым за симпатию к Мерлину, за эту неожиданную всеобъемлющую жалость, что до сих пор холодила его сердце.
Он не чувствовал страха, он, скорее, чувствовал печаль.
– Лепрекон? – наконец спросил отец. – Он пошел за тобой, говоришь? И как он выглядел?
– Да не особо приметно, – пожал плечами Пашка. – Как бомж, скорее. Ну не как бомж, как такой… слегка опустившийся старикан. Таких десятками видишь на улицах и в метро. В каком-то плаще потрепанном… Ничего такого, что заставило бы тыкать в него пальцем и кричать: «Смотрите, смотрите, это лепрекон»!
– Вот это и гадко, – как-то странно бесстрастно отозвался отец.