Обида
Шрифт:
— Я к теще ехал, — проглотив липкую слюну, сказал Павел Егорович.
— Тогда понятно, — кивнул милиционер, будто эта фраза разъяснила всю ситуацию. — Оно, может, и лучше, что не доехал… Теперь-то куда?
— Теперь надо домой…
— Вот и правильно. У меня один знакомый тоже из-за тещи сидит, ему еще полтора года тянуть, а сам по себе мужик смирный…
Павла Егоровича передернуло от слова «тоже».
— Домой поеду, в самом деле… Жена, наверное, волнуется. Только вот как? — Он доверчиво посмотрел на милиционера, и ему захотелось, чтобы милиционер обнял его одной рукой за плечи, как давеча Николай, и тихонько
Он шагнул к нему навстречу и тут понял, что еще кроме симпатичных усов, приятного голоса и добродушной улыбки так быстро расположило его к этому незнакомому человеку. От милиционера остро пахло валерьянкой, медом и еще чем-то, чего сразу не поймешь, но до того знакомо и радостно, что Павел Егорович несколько раз с шумом втянул в себя воздух и… узнал этот запах, как узнают друзей далекого детства.
— Табачок нюхаете? — вдруг улыбнувшись и забывая все свои неприятности, спросил Павел Егорович.
Милиционер тоже улыбнулся, но только смущенно и застенчиво кивнул.
— Я сразу узнал, по запаху, — сказал Павел Егорович, — дед, покойник, страсть как любил. Помню, я все таскал у него и с ребятами нюхал. Он, бывало, увидит и согнутым пальцем по столу: «Ну поймаю, механик…» Механиком звал…
— Угощайся, враз голову прочистит.
Павел Егорович угостился, но зачихал только на улице, уже простившись с милиционером. И действительно прочистило…
* * *
«Беляево — надо же! — уныло думал Павел Егорович. — И как я сюда попал? Поле… Дома… Холодно! Черта лысого я отсюда уеду! На чем?»
Он полез во внутренний карман за деньгами. Крупных денег, надо сказать, Павел Егорович с собой не носил. Они лежали дома в туалетном столике жены, откуда и брались по надобности. Павел Егорович достал бумажник. От трешки, взятой сегодня утром, оставался рубль с мелочью. В чебуречной угощал Николай.
Тоска тут охватила Павла Егоровича. Можно было, конечно, поймать такси и дома расплатиться. Он тут же представил, как в пальто, спотыкаясь о стулья, пойдет в спальню (а там все равно придется зажигать свет), как, воровски оглядываясь на жену, станет потихоньку выдвигать ящик туалетного столика, как жена проснется, а утром станет звонить теще…
Он повертел в руках и зачем-то понюхал рубль. От рубля пахло чебуреками.
Подмораживало. Низкий ветерок погнал по гололеду поземку. В стеклянном аквариуме метро погас свет, и стало совсем неуютно.
«Ну вот, — обреченно думал Павел Егорович, непослушными руками застегивая пальто, — теперь околею здесь от холода… А что делать-то? Что же это со мной? Торчу один на краю света, будто у меня дома нет. Как нашкодивший мальчишка, в самом деле… В собственный дом боюсь возвращаться. Поди, Николай не стоял бы здесь… То-то и оно, что я не Николай. Хотел раз в жизни теще пару слов сказать и то не смог. Нет, Павел Егорович, не орел ты, не хозяин своей жизни… Ну уж нет! Хватит! Я ей все скажу… И не завтра. Сейчас! В конце концов, хватит ежиться! Ничего — разбужу. Не каждый день. Я ей только пару слов скажу — и домой, а там расплачусь. Ничего, деньги дома есть. Не каждый день гарнитуры покупать…»
От этих мыслей Павел Егорович весь преобразился. Понуро опущенная голова его теперь горделиво
Свободных такси не оказалось. Ветер, подгонявший Павла Егоровича в спину, вдруг повернул и колко задул в лицо. Павел Егорович поднял барашковый воротник пальто. Над дверями редких магазинов горели желтые и красные лампочки сигнализации, бессмысленно перемигивались светофоры. Павла Егоровича обогнал милицейский газик и притормозил. Павел Егорович опасливо покосился в его сторону и прибавил шагу. Люди в газике сочли, очевидно, Павла Егоровича существом безобидным и уехали, стремительно рванув с места. На всякий случай он сошел с проезжей части на тротуар.
Некоторое время машин вообще не было. И дома кончились. По обе стороны от дороги, в бугристом заснеженном поле, чернели изломанные силуэты каких-то непонятных строений. Павел Егорович остановился и опустил уши шапки. Сделалось совсем тихо… И вот в глухой тишине, беззвучно, как привидение, неизвестно откуда выползла странная машина, на которой не светилось ни одного огонька. В кабине никого не было видно, а кузов машины странным образом напоминал гроб, В воздухе (Павел Егорович это определенно почувствовал) запахло сырой землей. Машина двигалась ровно посреди дороги, по самой разделительной полосе. Павлу Егоровичу стало жарко. Машина свернула в его сторону и прижалась к тротуару, и тут Павел Егорович с облегчением разглядел, что это обыкновенная песко-разбрасывательная (черт ее знает, как она называется!) машина с кузовом, действительно похожим на гроб. Дверца у машины откинулась, и из темной кабины, пахнущей теплом и бензином, веселый голос прокричал:
— Ну что, начальник, поедем?
Павел Егорович радостно закивал и торопливо забрался в кабину. Шофер, которого нельзя было разглядеть в темноте, сладко, со стоном потянулся и дернул рычаг коробки передач. Мотор взревел.
— Куда поедем-то?
— В центр, — коротко ответил Павел Егорович и с удовольствием убедился, что решительность его не пропала.
От теплоты кабины, от веселого и ладного говорка шофера ему стало хорошо и спокойно. Он теперь не сомневался в правильности своего решения.
— Это мы можем, нам все равно, где дорогу мостить, — сказал шофер.
— Я ей покажу, в конце концов, кто есть кто… — бормотал Павел Егорович. — Я ей только пару слов скажу, не больше… Пусть раз в жизни правду послушает. А то она думает, что осчастливила меня…
— Ты, начальник, все-таки не того… — насторожился шофер. — А то загремишь… И я с тобой.
— Не беспокойся, друг, — торжественно заверил его Павел Егорович. — Я ее не трону. Я только скажу пару слов, и этого будет достаточно.
Вот он, дом, большой, темный, темнее, чем во сне. Ни одно окошко не горит. И почему тут так воняет кошками? А табличка на двери — так и есть — начищена. Горит, как золотая…
Павел Егорович с наслаждением нажал на кнопку звонка. За дверью что-то слабо загудело. Он с сомнением прислушался и нажал еще раз. «Разве мыслимо от такого звонка проснуться?» — подумал Павел Егорович и нажал на кнопку так, что побелел палец. Потом приложил ухо к двери, обитой потрескавшимся от старости дерматином.