Облава
Шрифт:
День занимался как-то сонно, казалось, ещё дремал, не расчухался с ночи. И село, стоявшее напротив них на том берегу, хранило тишину, словно тоже ещё не проснулось.
– Хоть бы кто-нибудь к реке подошёл – покричали бы, – сказал Сапежка.
– Подойдут, – обнадёжил его Иванчиков. Он был совсем молод, в сереньком пиджаке с коротковатыми рукавами, в такой же серой кепке. Рыжие кудряшки выбивались из-под кепки. Такие же рыжие веснушки густо усеяли лицо. Уши смешно топырились. Про таких говорят: рыжий с ушами. Иванчикова, конечно же, так и звали в его деревне.
Дождь мелко
– На паром податься – далеко. Да ещё этот паршивец дождь зарядил, – начал злиться Сапежка, и скулы на его смуглом плоском лице пришли в движение. А они начинали двигаться всегда, когда он злился. Сапежка был одет не так, как Иванчиков: кожаная куртка, галифе, хромовые сапоги.
Они уже пятый день гоняются за московскими уполномоченными, и никак их пути не пересекутся. Третьего дня чуть не застали тех в Батаевке. Там сказали, будто они поехали в Дрозды. Поспешили туда, ждали полдня, не дождались, – значит, те двинули куда-то в другое место. В Батаевке Сапежка и Иванчиков взяли письменные объяснения у председателя сельсовета и у попа. Прочитав объяснительную записку председателя, Сапежка сказал:
– Что ты тут плетёшь? Товарищ правильно говорил про диктатуру пролетариата. И про селян тоже правда была сказана. Селяне и есть мелкобуржуазный класс собственников. Кто пополняет банды – пролетарии? Нет, селяне.
А когда приехали в Бондаревку, где уполномоченные-москвичи ни у кого ничего не взяли, даже в церкви, Сапежка решил, что жалобы на товарища Сорокина не что иное, как поклёп. Он позвонил из Рогачева в Гомель, в губчека, и доложил:
– Считаю, что жалобы пишут враждебные элементы. Ни один трудовой человек от уполномоченных не пострадал. Все, что конфискуется, они протоколируют и выдают расписку на изъятое. Товарища Сорокина я лично видел в Захаричах, проверил его документы, разговаривал с ним. Его мандат подозрений у меня не вызвал. Действия были законными. Я не верю тому, что о нем пишут. Товарищам председателям Сорокин говорил, что скоро поедет в Гомель и все реквизированное сдаст.
– А с его помощником беседовали? Проверяли документы? – спросил Сапежкин начальник.
– С помощником не беседовал. Я и не видел его. Сорокин, видимо, взял его позже.
– Все же постарайтесь ещё раз встретиться, – было приказано Сапежке.
Сапежке осточертело мотаться по деревням. Он недавно женился, дома молодая жена ждёт, полмесяца уже не видел её: то за бандой Сивака гонялся, а теперь это задание – встретиться и задержать Сорокина и его помощника.
Изложив начальству своё мнение о Сорокине, Сапежка попросил разрешения приехать в Гомель, но начальство не разрешило. Отсюда и дурное настроение, злость и на начальство, и на тех, кто шлёт жалобы в губернию и в Москву, и на этот нудный, наводящий тоску дождь…
Дождь не стихал и не усиливался, осенний, затяжной, его не переждёшь под брезентом на этом голом берегу. Сидели, жались друг к дружке, молча смотрели на противоположный берег. А к лодкам, что там были причалены, никто не подходил – что людям делать на реке в такую непогодь? Сапежка не выдержал,
– Хватит мокнуть. Пошли на хутор, возьмём подводу и поедем к парому.
Иванчиков послушался – Сапежка старший. Он хотел опять поделиться с Сапежкой плащом, но тот отмахнулся:
– Не сахарный, не растаю.
Они и подались бы на хутор, да увидели, что к лодкам подошла женщина. Иванчиков крикнул ей, чтоб перевезла на тот берег, и помахал кепкой. Женщина что-то ответила, села в лодку и стала поспешно вычерпывать воду. Потом взмахнули, как крылья, белые весла и лодка вырвалась на быстрину. Течением её сносило вниз. Иванчиков и Сапежка пошли по берегу вслед за лодкой. Причалила та у песчаной отмели. Иванчиков подтащил её выше на сухое.
– Здравствуйте, – сказал он, протягивая женщине руку, чтобы помочь выйти из лодки. Она от помощи отказалась, удивлённо и растерянно смотрела то на Сапежку, то на Иванчикова, а потом спросила:
– Вы кто?
– А вы кто? – в свою очередь спросил у неё Сапежка. – Нам на тот берег нужно.
– Я… я из Захаричей… Живу в Гомеле.
Было видно, что она не из деревенских: плащ с капюшоном, туго повязанный кашемировый платок, городские ботинки.
– Я обозналась. Подумала: Сорокин и Булыга.
– Какой Сорокин? Какой Булыга? – Сапежка шагнул ближе к лодке и взялся руками за борт, словно боялся, что женщина вдруг отчалит и поплывёт назад.
– Комиссар из Москвы и председатель наш.
– А вы их давно видели?
– Недавно. В последний раз, когда Сивак с бандой наскочил на село.
– Сорокина хорошо запомнили? Узнали бы? Обрисуйте его внешность.
– А как же. Он у моего отца на постое был. Высокий, худой, в очках.
Это была Катерина, дочь попа Ипполита.
– Лады. Хорошо, – обрадовался Сапежка. – Я тоже его видел в ваших Захаричах. Вы нам будете очень нужны. Значит, Сорокина знаете. Ну и как по вашему мнению: может он быть грабителем и бандитом?
– Что вы! Как можно о нем такое сказать… Интеллигентный человек.
– И я так считаю. Ладно, мы с вами об этом поговорим на том берегу. Полезай в лодку, – велел он Иванчикову и сам шагнул через борт, сел на корму.
Иванчиков взял у Катерины весла, попросил её пересесть на носовую банку и погнал лодку.
– Скажите, а вы кто? – спросила все ещё смущённая Катерина.
– Мы из чека и очень хотим встретиться с Сорокиным. Не слыхали, он не должен быть в этом селе?
– В Батаевке говорили, будто бы сюда пошли. Ну и я сюда. Увидела вас, подумала – они.
Пока переправились, Катерина все и рассказала Сапежке:
– С тех пор как банда ушла из Захаричей, Булыгу и Сорокина никто не видел. Думали, убили их бандиты, так и среди убитых не нашли. А потом услыхали, что Сорокин с кем-то ещё ходит по сёлам, церкви осматривает. Я хотела их повидать. Мы тут с Булыгиной дочерью. Вместе едем: я – в Гомель, она к тётке в Берёзово.
Лицо её было мокро от дождя, и казалось, что она плачет.
Лодка тем временем приблизилась к берегу, навстречу откуда ни возьмись выбежала девушка, встала у воды, с любопытством и насторожённостью смотрела на незнакомцев.