Образ врага
Шрифт:
Максимка вгляделся в лицо Карла и неуверенно произнес:
— Да, я видел его в ковбойском кабачке. Ты очень нервничала и стала зачем-то фотографировать. Потом я разговаривал с ним на пирсе, он сказал мне, что нельзя ловить морских ежей, у них ядовитые колючки. Ты почему-то так испугалась, что сорвала голос и подвернула ногу. Но на катере в арабском костюме был совсем другой человек.
— Малыш, его трудно было узнать, — мягко напомнила Алиса, — грим, темные очки, борода, арабский платок. Мы с тобой много раз говорили, как опасно обманывать себя и принимать желаемое за действительное.
— Мама,
— Он был в темных очках.
— Он снимал их дважды. У него были темные, почти черные глаза. Нос у него был толстый, картошкой, и лицо широкое. Нет, мамочка, Денниса убил совсем другой человек.
— Это сделал МОССАД, — тихо произнес Карл, — американец шел за мной, и они его убрали.
— Вот видишь! Он не убивал. Ну а теперь скажи мне.
— Да, малыш, это твой отец, — произнесла Алиса совершенно чужим, деревянным голосом. — Его зовут Карл Майнхофф. Он международный террорист.
— Но он живой! Он не погиб в автокатастрофе до моего рождения. Пусть кто угодно: террорист, бандит. Он не убивал Денниса. Может, он вообще никого не убивал, кроме этого серого… — Максимка быстро взглянул на Карла. — Если вас посадят в тюрьму, я буду вас ждать.
— Карл, тебе пора уходить, — сказала Алиса.
— А почему ты решила, что я собираюсь уходить? Я хочу принять душ, чаю выпить. Я, наконец, хочу с сыном своим побыть. Хотя бы немного.
— Карл, тебя арестуют.
— Ну и пусть. Максим ведь будет меня ждать.
— Вот теперь давайте группу захвата, — скомандовал Подосинский, — только очень тихо, чтобы соседи ничего не поняли.
— А если окажет сопротивление?
— Не окажет, — подала голос Терехова.
— А с трупом что делать?
— Не должно быть никакого трупа. Харитонов исчез. Пропал без вести. В квартире все убрать, кровь замыть. С оружия снять отпечатки.
Глава 39
Москва, май 1998 года
С площади Белорусского вокзала по Тверской двинулась небольшая мрачная толпа. Пожилые, неопрятные, крикливые мужчины и женщины несли красные флаги со звездами и свастиками. Следом вышагивали молодые люди и девушки в полувоенной униформе. На плакатах написаны были лозунги: «Позор продажной дерьмократии!», «Долой кровавое правительство!», «Россия для русских!», «Коммунизм — это молодость мира».
На длинных палках красовались портреты Ленина, Сталина, Дзержинского, Берии. Какая-то крошечная писклявая женщина даже волокла, щебеча без остановки, портрет Гитлера, но соратники быстренько заставили убрать. Откровенно фашистской символики на первомайской демонстрации не допускалось. Коварные власти могли придраться к этому.
В толпе мрачно пели «Интернационал». Иногда прорывались дребезжащие оглушительные голоса особенно старательных пожилых певуний. Толпу тактично сопровождала милиция. День обещал быть жарким. В десять утра светило яркое горячее солнце. Толпа не спеша подкатила к площади Маяковского и притормозила. Здесь должен был состояться митинг.
Натан Ефимович
Натан Ефимович так увлекся зрелищем этой невероятной первомайской демонстрации, так старательно вглядывался в транспаранты и лица, мелькающие в маленькой полусумасшедшей толпе, что не заметил, как выскочили из метро Алиса с Максимкой.
— Простите, мы опоздали, — Алиса чмокнула Натана Ефимовича в щеку, Максим пожал ему руку.
— Мы опять проспали, — сообщил Максимка, — я маму еле разбудил.
— Ничего, я привык. Вы всегда опаздываете, — улыбнулся Натан Ефимович, до сих пор не могу забыть, как в начале февраля, когда я только нашел вас, мы договорились покататься на лыжах и вас ждал сорок минут на кругу у Серебряного Бора. Ведь бог знает что о вас думал. Промерз насквозь, простудился, между прочим. А сейчас совсем другое дело. Тепло, солнышко светит. А главное, ужасно интересно.
— Натан Ефимович, — хмыкнула Алиса, — я никогда не думала, что вы такой злопамятный человек…
— Ужасно злопамятный, — кивнул Бренер, — так люблю поворчать, прямо язык чешется. Сижу целыми днями один в своей тихой квартире и думаю, на кого бы мне поворчать? Слушай, а почему у них свастика такая фигурная?
— Это чтоб покрасивей было, — объяснил Максимка.
— Я хочу посмотреть на их митинг.
— Ничего интересного, — фыркнул ребенок, — сейчас будут орать всякие глупости. Пойдемте лучше в итальянскую пиццерию или в американский бар, позавтракаем. Мы ведь с мамой как вскочили, так и побежали. Позавтракать не успели.
— Ну немного постоим, послушаем и пойдем, — сказал Бренер, — отсюда все отлично видно. Я такого не мог себе представить. Нет, по телевизору видел, конечно, но все равно не верил. Даже сейчас не верю своим глазам. Ни тебе танков, ни ровных шеренг. Транспаранты кое-как намалеваны, красные флаги несет не весь советский народ, а горстка сумасшедших. А рядом свастика.
На импровизированную трибуну поднялся пожилой седой человек. Голова его казалась четырехугольной из-за выбритых висков. Темные очки поблескивали на солнце.
— Товарищи! Сегодня особенный день. Большой праздник. Наш с вами праздник. День международной солидарности трудящихся! День борьбы пролетариев за свою свободу! За свое справедливое господство над миром жирных болезненных дегенератов!
— Ура, Цитрус! Да здравствует Цитрус! — завизжали голоса в толпе.
— Граждане! Товарищи! — Авангард Цитрус потряс над головой сцепленными в огромный кулак руками, горячо поприветствовал слушателей и продолжил речь: Прогнившее ельцинское правительство пытается сделать вид, что не замечает нас и не боится. На самом деле эти жирные тупые чиновники трясутся от страха! Они чувствуют нас! Они чувствуют нашу мощь! Россия ждет нас с трепетом, как единственного, сильного и красивого жениха ждут в разоренном доме. Он уничтожит врагов, все отстроит молодыми руками под крепкие песни… За нами будущее! За нами победа!