Обрести надежду

Борн Кэтрин

— У вас все в порядке? — спросил Хоуг.

Джоанна горько усмехнулась и, коснувшись козырька фуражки, попыталась улыбнуться:

— Да. Теперь, когда мы стали почти друзьями, признаюсь: мне всегда было интересно, кто такая Сьюзан.

— Моя девочка, — сказал Хоуг, глядя куда-то в сторону и с какой-то нежностью, какой Джоанна никогда не слышала в его голосе раньше.

Джоанну этот ответ чуточку покоробил. Ясно было, что Хоуг любил эту Сьюзан, кем бы там она ни была. Конечно, у Джоанны не было причин ревновать или разочаровываться — ведь

Хоуг был просто ее друг. И даже если он ее интересовал, то причин для беспокойства не было. Хоуг не был женат — по крайней мере обручального кольца не носил, — и женщины рядом с ним Джоанна еще никогда не видела.

— А где она сейчас? — зачем-то спросила Джоанна.

— Хороший вопрос, — сказал Хоуг. — Ответ зависит от того, во что вы верите.

Джоанна не поняла.

— А вы во что верите?

— Да в общем-то ни во что. Но если, как утверждают, существует рай, то она там. Уж это точно.

— Ой, простите, — сказала Джоанна, чьи предчувствия оправдались.

— Скарлатина, — объяснил Хоуг, как всегда ровным и бесстрастным голосом. — За три дня сгорела. И было ей шесть лет. Шесть лет, два месяца, одиннадцать дней.

— Ой, Хоуг! — Джоанна прикрыла рот ладошкой. — Так это ваша дочка?

Хоуг кивнул.

— Моя жена так и не смогла этого пережить, что, конечно, понятно, — с чувством в голосе сказал он. — Из-за этого у нас начались проблемы. Она ушла от меня, подалась в какую-то коммуну хиппи в Орегоне. И там, судя по всему, завязла навсегда. Так я потерял семью. — Он задумчиво почесал переносицу. — А Сьюзан сейчас было бы лет, как Грейс. Тридцать семь.

— Ой, Хоуг, как это ужасно! — сказала Джоанна. Ей хотелось дотронуться до его плеча, но она боялась, что это будет выглядеть не утешительно, а жалостливо.

А Хоуг продолжал:

— В детстве, когда мне было тяжело, я брал снасти и шел на озеро рыбачить. Так я уходил от этого мира и закрывался в уединении и спокойствии. Поэтому, когда жена ушла от меня, я записался на судно в Новой Шотландии и проторчал в море двадцать два года.

— Мне даже трудно представить, сколько всего вы пережили, — сказала Джоанна. — Война, потеря семьи… Я просто не понимаю, как вы могли все это пережить!..

— У меня была тысяча возможностей выбрать другой путь, — сказал Хоуг. — Но я также усвоил и урок своего детства — урок умиротворения на озере. Все может идти хуже некуда — ни одной поклевки за день, — и уже кончаются силы и терпение, и ты готов сдаться. Но все равно терпеливо сидишь, вцепившись в удочку, и вдруг чувствуешь, как леска дернулась, и ты вдруг и сам оживаешь. — И, повернувшись к Джоанне, он послал ей многозначительный взгляд. Хотя за его черными очками трудно было сказать, был ли он многозначительным.

Они долго молчали, а яхта легко скользила по воде. Впереди виднелась белая башня Черепашьего маяка. В туманные дни из нее каждые пятнадцать минут разносились пронзительные воющие звуки сирены.

— Красавица, правда? — сказал Хоуг,

обрадовавшись возможности сменить тему. — Она была построена в 1793 году, через сто лет после прихода на остров первых поселенцев. Вы Эдди из бара знаете? Так вот его отец был смотрителем этого маяка. А потом, лет уже тридцать как, его автоматизировали. Я как-нибудь отведу вас туда.

— Ой, как интересно! — обрадовалась Джоанна. — Я еще никогда не была внутри маяка.

— Нам повезло, что он еще стоит здесь. В 1922 году пароход «Клементина» врезался здесь в прибрежные скалы во время шторма и чуть не снес его начисто. Два человека погибли в море, и вместе с ними полдюжины лошадей. Видать, у вашего святого Антония в тот день был выходной.

— Эй, оставьте в покое Тони! Он же не может везде поспеть!

— Да я вообще-то не жалуюсь, — сказал Хоуг. — Если б время от времени не случались кораблекрушения, мне было бы сложнее ловить черную гринду.

— Почему?

— А она любит разные нагромождения. Ходит косяками вокруг рифов, причалов, затонувших обломков. Самое лучшее — найти обломки затонувшего корабля, о котором еще никто не знает. Мне пару раз посчастливилось.

Маяк удалялся от них по мере того, как они приближались к восточной оконечности острова с ее покосившимися от времени и штормов рыболовными причалами и узенькой полоской гальки на берегу, кое-где покрытой облезлыми пучками прибрежной травы.

Хоуг выключил мотор.

— Что случилось? — испуганно спросила Джоанна, когда яхта замедлила ход. — Мы ведь не тонем? Нет?

Хоуг улыбнулся:

— Нет, просто остановились ненадолго. Мы же никуда не спешим. — Из лежавшего на полу полиэтиленового пакета он достал бутылку вина и два бокала.

Джоанна рассмеялась:

— Вы это серьезно?

— Я понимаю, с утра пораньше вроде как рановато, но мы же на отдыхе.

— Нет, я имела в виду… Просто думала, что вы не вино пьете, а чего-нибудь покрепче.

— Вино — в особых случаях.

— А-а… — протянула Джоанна, не вполне понимая, почему этот случай получил статус особого.

— Еще у нас есть хлеб с сыром, — сказал Хоуг, доставая из пакета продукты. — Копченая лососина. Яблоки. Вот, пожалуйста, угощайтесь.

— Спасибо. — Джоанну слегка замутило — от качки и палящего солнца.

Хоуг протянул ей бокал и откупорил бутылку — шардоне из урожаев Фингер-Лэйкс. Он налил сначала Джоанне, потом себе и поднял свой бокал.

— За вас, — сказал он.

Джоанна видела свое отражение в его очках. Она чокнулась с его бокалом и сделала малюсенький глоточек. Малюсенький, потому что не любила белое вино.

— Вы очень симпатичная женщина, — проговорил Хоуг абсолютно ровным тоном ученого, констатирующего научный факт. Таким же тоном он мог бы сказать: «Это очень старое дерево» или «Это очень большая рыбина».

— Спасибо, — сказала Джоанна, все больше реагируя на качку.

Хоуг снял очки, посмотрел на нее пристально и внимательно и сказал: