Обретение
Шрифт:
Тишина после бури бывает оглушительней самой бури. Я стоял на пороге нашей комнаты, и эта тишина давила на уши, на виски, на всю грудную клетку, как вода на большой глубине. Внутри пахло Катей. Духами с запахом фиалки, которыми она пользовалась годами, стиральным порошком с ароматом «альпийского луга» и едва уловимым, родным ароматом ее кожи — запахом дома, который вот-вот должен был перестать быть моим.
Она сидела на краю продавленного дивана, сгорбившись, и смотрела в стену, в одну точку. В затылке, в этом знакомом, детском изгибе шеи, было столько усталости, обреченности и тихого горя,
— Ну? — ее голос прозвучал глухо, из другого измерения. Без эмоций. Просто вопрос, который надо задать.
Я сделал шаг внутрь, дверь закрылась за мной с тихим щелчком.
— Меня взяли, — выдохнул я, и слова прозвучали не как победа, а как признание в чем-то страшном. — Экспедиция. «Колыбель». На полгода. Марианская впадина.
Она медленно, очень медленно обернулась. В ее глазах не было радости, ни капли. Не было даже удивления. Был лишь холодный, отстраненный, аналитический интерес, как к сообщению о погоде.
— И что это значит, Алексей? Конкретно. Для нас. Для меня.
— Это значит… это работа мечты, Кать. Та самая. Мне будут платить. Хорошо. Очень хорошо. Деньги, о которых мы с тобой могли только мечтать.
— Здесь? Или там? — ее взгляд был острым, как скальпель, он вскрывал всю мою наивность и беспомощность в практических вопросах.
— Там. Доллары. Контракт. Все официально. — Я почувствовал, как моя уверенность, моя радость тонут в этом ледяном озере ее спокойствия. — Я смогу… мы смогли бы… снять что-то получше. Может, даже накопить на первый взнос на свою… Может, в другом городе…
— На полгода, — она перебила меня, и в ее голосе впервые появились нотки — не чувств, а металла. — Ты уезжаешь на полгода. В самое опасное место на планете, как ты сам мне когда-то рассказывал. А что я? Я должна сидеть здесь, в этой конуре, в этом городе, где все напоминает мне о нашем провале, и ждать? Ждать, что ты вернешься принцем на белом корабле, с золотым слитком в кармане? А если не вернешься? Если твою «Колыбель» поглотит эта… впадина? Если случится шторм? Авария? Кто мне сообщит? Максим из моего отдела? Или международный консорциум пришлет сухое письмо?
Ее слова били точно в цель. В самый корень моего собственного, тщательно скрываемого страха. Я и сам боялся этого. Боялся глубины, боялся неизвестности.
— Катя, это мой шанс! Единственный! — в моем голосе прозвучала неподдельная мольба, я умолял ее понять, принять, простить. — Это то, ради чего я учился, ради чего жил все эти годы! Это…
— Ты ради этого жил? — она вдруг поднялась. В ее движениях была странная, нервная грация загнанного в угол животного, которое вот-вот сорвется. — А я? Я что, часть твоего великого плана по спасению мира через изучение… ила на дне океана? Я здесь и сейчас, Алексей! Мне нужен муж, который будет приходить вечером домой! Который будет рядом, когда мне страшно или плохо! Который будет ходить со мной по магазинам и выбирать обои! А не присылать открытки с края света и переводить деньги!
Она закричала последние слова, и из ее глаз, наконец, хлынули слезы — тихие, горькие, безнадежные. Она не рыдала, она просто плакала, и это было страшнее любого крика.
— Я устала жить с твоим якорем! Якорем, который ты все эти годы тащишь за собой по илистому дну! Я тяну тебя вверх, к свету, к нормальной, человеческой жизни, а ты… ты упрямо хочешь остаться там, внизу! В своей тине, в своих мечтах о безднах! Ты не хочешь спасаться! Ты хочешь, чтобы я тонула вместе с тобой!
Я сделал шаг к ней, протянул руку, чтобы прикоснуться, обнять, утешить. Она резко, почти с отвращением, отпрянула, как от огня.
— Не трогай меня.
— Катя, прошу… пойми… Это же всего на полгода… — я бормотал что-то бессвязное, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — для меня есть разница, буду ли я полгода в рабстве не любимой работы за баранкой на севере или полгода в океане на работе мечты.
— Нет! — она резко вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав слезы. — Нет, Алексей. Ты сделал свой выбор. Снова. И снова это не я. Не наша жизнь. Не наше будущее.
— Я рада за тебя. Правда. — это прозвучало холодно, четко и окончательно, как приговор. — Искренне надеюсь, ты найдешь там свою бездну. Но я не могу больше. Я не могу ждать. У меня кончились силы.
Она прошла мимо меня в спальню. Через минуту вышла с небольшой дорожной сумкой. Сердце мое упало: она уже собрала ее. Заранее. Она была уверена в моем выборе еще до того, как я его сделал.
— Я останусь у Маши на время, — сказала она, не глядя на меня, уставившись в дверь. На пороге она остановилась, порылась в кармане своего старого пальто и достала что-то.
— На. — она протянула мне небольшой, новенький блокнот в дешевой синей пластиковой обложке с прыгающим стилизованным дельфином. — Записывай там свои великие открытия. Чтобы не забыть. Хотя, конечно, подарки на дорожку должен дарить мужчина, но от тебя, от нищеты душевной и материальной, разве дождешься?
Я взял блокнот. Он был холодным и скользким, бездушным в моих руках. Как камень, который бросают в воду, чтобы проверить глубину перед прыжком.
Она вышла. Не обернулась. Дверь закрылась не с грохотом, а с тихим, аккуратным, окончательным щелчком замка. Звук был таким тихим и таким оглушительным.
Я остался один. В гробовой тишине. В одной руке я сжимал распечатанный листок — контракт с консорциумом ICEO, мой билет в новую жизнь. В другой — дурацкий, уродливый блокнот с дельфином — плевок на прощание. Два якоря. Один железным тралом должен был вытащить меня со дна нищеты и безысходности на верх. Другой — только что утянул на дно все, что составляло мой мир, все, что я любил.
Архант в глубине сжал в своих мощных щупальцах тот самый, истерзанный временем блокнот. Пластик потрескался от тысячелетий и чудовищного давления, но не рассыпался, сохранив уродливого дельфина, защита архонта заморозила его в стазисе. Он пережил города, империи, катастрофы, смену эпох. Пережил ее.