Обручи
Шрифт:
— Хм! — произнес Володька и сбил кепку на лоб, а затем снова сдвинул на затылок и бормотнул: — Тут крепко надо подумать.
Девушка стрельнула своими бойкими глазищами и неожиданно тоже встряла в разговор:
— А что, Вовка, действительно — помоги.
— Здра-асьте! — снял он кепку и поклонился девушке. — Для чего, по-вашему, после службы месяц отдыха дается? Чтобы солдат, после ать-два, к гражданской жизни адаптировался, — блеснул перед девушкой мудреным словечком. И пояснил: — Освоился чтобы, значит. А вы его из огня да в полымя хотите. Может, я еще не адаптировался, — опять с наслаждением ввернул он это слово.
— Так-то оно так, — озабоченно произнес председатель. — Адаптация, конечно, необходима, да ведь хлеб нужнее. А время не
— Да ладно выламываться, Вовка. Тебя по-человечески просят. Помоги… А еще солдат! — с укоризной бросила девушка. — Не думала, что из армии такими капризулями приходят.
— Хо! Это еще что за командир? — изумился он напористости девушки и задетый ее последними словами.
— Агроном наш новый, — тотчас же пояснил председатель. —Хотя какое там! Второй год уже у нас воюет. Это для тебя она новое лицо, — и, прищурившись, предложил: — Познакомьтесь. Таня. Таня Суркина. А это, Таня, наш бывший механизатор Владимир Каштазов. До армии рекорды бил, — опять польстил ему председатель.
— Жаль, что бывший, — каким-то особым тоном произнесла девушка, и эти слова, а вернее, тон, каким были сказаны, решили все.
И пошли-полетели денечки… На посевной Володька упирался, как вол, да и потом не сачковал. Когда не было работы для гусеничного трактора, пересаживался на «Беларусь» или Т-150, благо техники в колхозе было навалом и выбирай из свободной что по душе. Возил, косил, трамбовал, пахал. А зимой Володька женился. Стоит ли говорить, что женой его стала та самая Таня Суркина, из-за которой, собственно, и остался в селе.
И вот теперь везет ее в больницу, где должен появиться его сын. Их сын. И довезет, несмотря ни на что. Ни ночь, ни пурга, ни бездорожье ему не помеха.
Володя снова глянул на жену и увидел, что лицо ее исказила гримаса боли. Сердце дернулось.
— Больно? — спросил участливо.
— Терпимо, — ответила Таня. — Только холодно очень. Окончательно замерзла.
Она говорила слабым голосом, из-за рева двигателя почти не расслышал, но по шевелящимся губам догадался, что сказала именно так. Нисколько не колеблясь, снял с себя ватник и укутал им жену, заботливо подоткнув полы под нее, чтобы сберечь тепло, шедшее от нее же самой — другой возможности согреться в кабине не было. И хотя сам скоро продрог основательно, оставшись в одной рубашке, ни за что бы не согласился принять ватник обратно, даже если бы сама попыталась вернуть его. Снять ватник с Тани — значит, снять и с сына. Позволить себе такое он никак не мог.
«Бога в душу!.. — по-черному ругнулся про себя Володька. — Мало было печали — черти метель накачали, — рука потянулась к ручке газа, но тут же отвел ее обратно. — Прибавь ходу — дорогу потеряешь. Одно к одному. И впрямь, что ли, закон подлости существует?.. Может, успеем все-таки?»
С этой минуты он чаще поглядывал на жену. И от того, что видел на ее лице, зависело его состояние. Если боль прорывалась наружу — стоном ли, гримасой, весь холодел, когда же притихала, спокойней становилось и ему. И только одно пребывало неизменным: по-прежнему «держал дорогу». Ни слышать, ни видеть ничего не мог, не было никаких ориентиров, мог только чуять одному ему известным образом, что находится под гусеницами. Вот он и «вчуивался», ни на секунду не позволяя ослабнуть напряжению, владевшему им. Все чувства его спрессовались и превратились в один тончайший прибор, позволявший не сбиться с пути.
Управляясь с колхозными делами, Володька не забывал и про свое хозяйство, хотя и небольшое, но тоже требовавшее мужского догляда. Мало-помалу перечинил, поправил, отремонтировал все, что пришло в ветхость, пока служил в армии. Это только кажется, что два года — срок небольшой и ничего не может за это время измениться, на самом же деле дом и хозяйство требуют постоянного ухода. Что-то рассыхается, что-то гниет, ломается, рушится. Все время требуется что-то обновить, перебить, подрубить, перебрать. У сельского жителя инструмент не ржавеет. Сноровки Володьке не занимать,
Он тогда понадеялся и работал себе спокойно. А когда довелось проезжать мимо второй фермы, приметил с неприятным удивлением, что на ней белеет новенький шифер. Разыскал председателя и напомнил.
— Конечно, конечно, я же не забыл, — успокоил тот. — Просто материалу нам дали тютелька-в-тютельку. Ни листочка лишнего. А не перекрой ферму, коли шифер выделили — замордуют. Сам понимаешь.
— И как же теперь?
— Не волнуйся, Владимир. Будет тебе, что просишь. Обязательно. Завхоз третий день мотается, шифер выбивает: так и так надобен. Получишь, как только пробьет. Погоди маленько…
Но и в следующий раз шиферу ему не досталось. Колхоз срочно строил склад минеральных удобрений. Именно из шифера. Чтоб и быстро, и дешево. Пекшин опять попросил немного погодить. И снова в колхоз привозили шифер. Но он снова куда-то спешно понадобился. А уже напирала осень. Заметно похолодало. Вот-вот должно было полить. Володьке надоело без конца «погодить», плюнул на вспашку зяби, бросил трактор и рванул в район. Там в РСУ выписал шифер. Заломили с него чуть не втрое, потому что брали и за работу, и за доставку своим транспортом, за погрузку-разгрузку и еще за что-то. Махнул рукой на все, договорился с «леваком» и тот отвез. Кликнул Шуряя, еще двоих мужиков и в два дня перекрыли дом. После этого, наконец, успокоился, но на душе долго оставался нехороший осадок. «Сказал бы сразу — не дам, самим не хватает. А то водил, водил за нос, как пацана», — с неприязнью думал о председателе, но потом все позабылось. Лили осенние дожди, а в доме сухо и тепло. Это главное. И начхать ему на остальное…
Вдруг Володька дернулся, как от удара хлыстом: в кабине раздался Танин жалобный стон. Это был даже не стон, а скорее крик. Он метнул на нее взгляд. С расширившимися глазами Таня ерзала, возилась на неудобном, тесном сиденьи, пытаясь устроиться поудобнее, избавиться от боли.
«Вот оно, началось! — пронзила мысль и внутри него похолодело. — Эх, не успел!.. Кабы не метель».
Он теперь почти не отрываясь смотрел на жену, лишь изредка бросая короткие взгляды вперед, на снежную муть за стеклом. Лицо Тани скорчилось от нестерпимой, не отпускающей боли. В слабом свете плафона в кабине тускло блестели бисеринки пота на лбу, висках и верхней губе. Таня металась на жестком неловком сиденье и никак не могла удобно устроиться. Пыталась вытянуть ноги, но натыкалась везде на холодный, мертвый металл.
На его душе стало пусто и неуютно. Он не знал, что сейчас делать: то ли остановить трактор, то ли, напротив, прибавить ходу — может, райцентр недалеко, ведь порядком уже топают, и успеют до больницы.
Он видел мечущуюся Таню и жалость охватила, какую никогда еще не испытывал к жене.
— Больно, да? — спросил он, не способный ни на что больше в теперешнем положении. Спросил, и тотчас же понял, что ляпнул глупейший вопрос. Впрочем, Таня и не слышала его вовсе. Она тяжело дышала и кричала почти непрерывно. Один раз вскрикнула особенно пронзительно и, не стерпев мук, повалилась на мужа. Тот обхватил ее одной рукой, придерживая, другой же, свободной, продолжал работать рычагами.