Обручи
Шрифт:
«Нет, не спит, — подумал уверенно. — И даже не приляжет, покуда не вернусь. Я-то уж знаю… Одно из двух: или перед иконами торчит, или к „коммунаркам“ подалась».
Володя невольно вздохнул, вспомнив про «коммунарок». Беззаботное состояние слетело, и он помрачнел. «Коммунарками» называл (собственно, те сами себя так окрестили) материных подруг — бабку Катерину и бабку Дарью. Впрочем, какие подруги? Мать на два десятка лет моложе старух, просто жалостливая очень, из-за сердобольности своей и прибрала обеих, пока Володька в армии служил. Да и раньше, бывало, они зимовали в их доме, когда нуждишка прижимала. А главная нужда старушек — топливо. Нечем зимой избенку топить. Когда хотя бы одной случалось разжиться дровами или брикетом, зиму проводили вдвоем в одном доме. А нередко оказывались и вовсе без полена. Тогда с холодами приходилось ради Христа проситься к кому-то. Иногда три-четыре их сбиваются в одном старушечьем доме в печальные стайки, отдают в общий котел свою скудную пенсию и живут «коммуной». И чай, и сахар, и тепло, и свет у них — общие.
Вот по такой же причине и две эти старухи не одну зиму
В Володькиной голове это никак не укладывалось, он отказывался понимать подобных «детей» и твердо знал, что себе такого не позволит.
Вернувшись из армии и оставшись в колхозе, две зимы подряд снабжал своих «подшефных коммунарок» топливом. Но он не мог навозиться на всех, сколько таких было в их деревушке. Физически не мог. Попробовал ругаться с начальством, но ему терпеливо объясняли про сметы, статьи расходов, транспорт, бензин, рабочую силу. В конце концов он стал ненавидеть тихой ненавистью тех, кто никак не мог или не хотел понять его: разве человек — ненужная ветошка, что, использовав, можно выкинуть за ненадобностью, забыть? Ведь он свое — что мог — отдал. В том числе и тем, кто сейчас в силе. Он жил не только для себя. Ведь благодаря и его труду поднялось следующее поколение, поколение тех, кто сейчас не хочет признавать своих обязанностей перед вскормившими их. Он возненавидел тех, кто не хотел понять такой простой истины, и просто взял личное шефство над двумя «коммунарками» — не только дровами обеспечил, но и покупал им хлеб на центральной усадьбе колхоза, где была пекарня, и семь верст до которой старушкам одолевать было не просто, возил им когда сахар, когда лапшичку, когда чай на заварку. А если случалось бывать в райцентре, то старался прихватить для них бубликов или несколько белых — «городских» — булок. Тогда у старушек было истинное пиршество — чай с настоящим хлебом. Свой, из пекарни, хоть и пекли с перебоями, но был, благодаря Володьке, однако его зачастую выпекали без дрожжей. В квашню кидали кусок позавчерашнего, специально для такой цели оставленного теста и на этих «дрожжах» поднимали опару. Пекарню построили, а дрожжами снабжали плохо: то ли борьбу с самогоном так вели, то ли считали: для деревни сойдет, но такой хлеб быстро черствел и имел вкус опилок, а не хлеба. К тому же муку нередко привозили подпорченную, случалось, из мешков ее не высыпали, а выковыривали, и в каждой буханке попадались спрессованные, неразмешанные комки муки. Но старушки были рады и такому.
Помогал, конечно, не только этим — всяко. То серп накажут в городе купить — бурьян вокруг избушки сжать, косой уж махать не под силу, а серпы почему-то только в городских хозмагах продаются, в деревню не везут, хотя им тут как раз и место, — то еще что по хозяйству понадобится. Отказом Вовка не огорчал и нечастые просьбы их старался выполнить. Мелочи, конечно, вовсе не в тягость, а «подшефные» на него чуть не молились.
Всякий раз, когда доводилось бывать у «коммунарок», в голову непременно влезало одно: неужели и он, состарившись, должен будет к кому-то прибиваться на зиму, потому что сил своих не станет топлива заготовить? Неужели и ему когда-то придется так же бедствовать? Значит, пока здоровый, можешь работать и себя обеспечивать, давай, Володя, жми — паши, сей, убирай, а в старости и настоящего хлеба попробовать не удастся, коли добрая душа не найдется да не привезет откуда-нибудь? Это за то, что всю жизнь других кормил? Где же справедливость? Спору нет, железки тоже нужны, да ведь кто железки делает, совсем по-иному живут. И в старости, и в юности. И вода у них, и тепло — все в дом само бежит. И даже баня в доме — ни топить, ни воду таскать не надо, и все прочее — прямо в доме, в тепле. И не задумываются, наверное. Так положено — и все тут. А почему другим не положено? Тем, которые полгода на морозе работают, а другие полгода — в пыли да в грязи. Пожалуй, не все и представляют, как приходится тому, кто с землей трудится, хлеб растит. Почему бы им так же не сделать? Чтобы пришел с мороза — в доме тепло, провозился в грязи да мазуте с утра до ночи, пришел — а в доме баня готова, только краник отверни. Разве они не заслужили этого? Разве другого сорта люди? Почему одним асфальт под ногами, а другим — всю жизнь грязь месить, кому-то настоящий хлеб, а кому-то — черные кирпичи, который и хлебом-то назвать стыдно, да и тот не каждый день, с перебоями; кто всю жизнь в тепле и проработал, и прожил — тому и условия, и пенсия приличная, а кто на себе землю пахал, в плуг впрягался, чтобы всех накормить, тем — минимальная? Пенсия сообразно заработку, говорят. Так разве бабка Дарья виновата, что ей за работу не платили, а только голые палочки в бригадирской тетрадке черкали, когда она вместо лошади плуг тянула? Почему одним — больницы с врачами и лекарствами,
Кое-какие школы, кое-какие дороги с кое-какими мостами, кое-какое снабжение: на тебе, Боже, что мне негоже, — все кое-какое. Да почему так? Почему? Неужели в селе люди кое-какие? Кто и за что объявил их — кормильцев! — второсортными? По какому праву? Кто дал это право? Почему одним — все, а другим — ничего? Неужели не видят, неужели не знают? Тогда почему же кормильцы — на положении брошенных пасынков?.. А может быть, всем все поровну? Помаленьку, да зато одинаково?..
Вот такие вопросы теснились в голове, и всякий раз, когда выполнял очередную просьбу подопечных, вскипали и начинали буравить Володю. В нем бурлили обида и злость неизвестно на кого. Впрочем, мысли эти наверху долго не задерживались и скоро опять отправлялись на дно. До старости было еще неимоверно далеко, а пока, считал, на жизнь грех жаловаться. Хотя, конечно, будь на то его воля, многое бы переменил. И как можно скорее…
Вдруг Володька насторожился: почудилось, движок заработал не так. К черту всякие мысли!.. Нет, кажись, нормально.
Показалось. Впрочем… что такое? Мотор чихнул раз, другой и третий — заработал с перебоями. Володя весь напрягся. Опять ровно гудит. Снова перебои, точно на двух цилиндрах тянет. Да что ж такое? Он аж привстал с сиденья, волнуясь. Трактор затрясся весь, задергался, резко сбавил ход и почти остановился. Свет фар начал меркнуть. В отчаянии даванул ручку газа вниз до упора, трактор взревел, рванулся было вперед и встал. Двигатель тукнул в последний раз и заглох. Свет потух. Наступила жуткая, невыносимо терзающая слух тишина.
— Володя, что случилось, Володя? — точно камень на голову упал из темноты тревожный вопрос.
— Счас… Это ничего, я счас, — зачастил он, лихорадочно соображая, отчего мог встать трактор. Топливо?.. Неужели кончилось топливо? Похоже на то. Но не может быть. Верно, сегодня трактор не глушил ни на минуту, но ведь утром заправил полный бак. Да и движок, пусть и весь день, но, в основном, на холостом ходу работал… А может, бак в лесу пропорол? Не заметил, вот солярка и вытекла помаленьку… Дела-а! — Счас, я счас, — засуетился он и соскочил прямо из кабины в снег, не касаясь ногой гусеницы.
Проваливаясь чуть не по пояс, обежал трактор и постучал по баку костяшками пальцев. «Пуст? — подумал испуганно, услышав, как гулко отзывается бак на удары. — Да нет, так не определишь. Надо чем-нибудь замерить, — выдернул из заливной горловины рукав фуфайки, заменявший крышку бака, заглянул — и, естественно, ничего не увидел. — Черт, палку бы какую-нибудь, — растерянно огляделся, но вокруг была только снежная замять. — Найдешь тут палку! — сплюнул с досадой и попытался просунуть руку в горловину. Но тщетно. Рука не лезла, только ободрал ее. — Вот балда! Что же я делаю-то?» — шлепнул вдруг себя по лбу и метнулся в кабину. Загремев железной коробкой с ключами и обрезав об ее острый край руку до крови — боли не почуял, а заметить в кромешной тьме, конечно, не мог, — на ощупь отыскал нужный ключ и снова рванулся к баку. Нащупав сливной штуцер, про который с перепугу и второпях совсем запамятовал, рывком отвернул его ключом. Запахло соляркой: ветер тут же подхватывал струю, вырывавшуюся из штуцера, раздирал на мельчайшие капельки и моментально обрызгал его. Он подставил ладонь к самому отверстию. Струя била туго — топлива еще порядком. Завернул штуцер и с отчаянием поглядел вперед, по ходу трактора. Ни огонька, ни звука. Только вой ветра да свист несущихся снежинок в пустом поле. На душе стало тоскливо, так тоскливо, что хоть плачь. Кто знает, сколько осталось до райцентра? Верста, две или все пять? «Не донесу, — холодея изнутри от страха, подумал он. — Да и как с ней пешком тронешься?» Огромным усилием отгоняя от себя отчаяние, умозрительно оглядел всю топливную систему трактора. Мысленный взор его уперся в топливный насос. Чтобы все четыре форсунки разом отказали — только он виноват. Только он… Штуцер забился?.. Торопливо заткнул горловину бака тем же обрывком рукава и бросился к кабине. «Счас, мы это счас, — успокаивал себя. — Только топливо не поступает, больше нечему…»
Загремел ключами в коробке, на ощупь подбирая нужный, а из темноты снова как обухом.
— Володя, скоро ли?
По голосу он не мог определить, то ли боль опять скрутила Таню, то ли просто нервничает. И как только мог спокойно, самому показалось, даже бодро, ответил:
— Счас. Я счас. Тут только это… открутить и закрутить… — и, не докончив, захлопнул дверцу кабины.
Нащупав топливный насос, принялся лихорадочно откручивать штуцер. Из-за спешки и темноты подолгу не мог приладить ключ, нервничал из-за этого, и даже когда удавалось, тот соскальзывал с граней.
«Нет, так не пойдет, — понял он наконец. — Себе же хуже делаю». Постарался взять себя в руки и дальше действовал неторопливо, точно спешить было некуда и незачем, хотя промерз, казалось, до самых костей. Когда только еще соскочил из кабины, ветер тут же остервенело накинулся на него, оставшегося в одной рубашке, и начал полосовать острием холодного кинжала. Он не раз пожалел, почему не натянул на себя свитер или не пододел под ватник какой-нибудь пиджачок. Да ведь разве можно было предположить такое? А собирался второпях. Но в голове даже не мелькнуло взять свой ватник с Тани и одеться самому. Он уж как-нибудь, лишь бы им было тепло.