Шрифт:
Annotation
В жизни борьба со злом чаще всего оказывается навязана со стороны. Не вызвана благородными мотивами, не устлана благими намерениями. Для одних она — работа, у других отсутствует выбор. А кто-то приравнивает ее к искуплению. Когда придет время, ни у кого не получится остаться в стороне — нагрянет миг, когда покою придет конец.
Крафтовая литература, 2020
Олег Савощик
Олег Савощик
Стрелки показали начало двадцатого. Меньше трех часов до отбоя. Почти одиннадцать до новой смены. Потом личное время и снова отбой.
Восемь часов работы.
Восемь часов бытовых забот.
Восемь часов сна.
Вчера Самосбор забрал парнишку из сборочного цеха. Значит, к моей выработке накинут еще. Естественно, без доплаты.
Десять часов работы.
Семь часов бытовухи.
Семь на сон.
Глухой удар из глубины перекрытий заставил отвлечься от проклятого циферблата, в котором сосредоточилась вся моя жизнь. Я посмотрел на улицу сквозь заляпанное стекло единственного в блоке окна.
Работа, скука, сон. Иногда вой сирен и щелчки гермозатворов.
Повторить.
Я не жалуюсь, все так живут. Но иногда просто хочется посидеть у окна, покурить, даже если по ту сторону лишь завешенный дымкой бетон да глухая стена в десятке метров напротив.
Затушив бычок о треснувший край подоконника, задумчиво покрутил в руке последнюю пачку. Шершавый, приятный на ощупь картон еще не успел помяться в кармане, яркая наклейка и зазывно торчащий язычок тонкой фольги словно намекали: одной сигареты в такие моменты мало. Но пачка последняя, а ежемесячных талонов на курево ждать четыре дня.
Опять придется стрелять у мужиков или искать барыгу через «ГнилоНет».
Махнув рукой на эту мысль, я снова чиркнул спичкой.
— Ты коммунистом был? — Мужчина, стоявший на коленях неподалеку, достал голову из мусоропровода и повернулся ко мне. — А? Был?
— Я и сейчас коммунист, — бросил я.
Конечно, коммунист, будто у меня есть выбор! А за другие речи можно и от ликвидатора пулю схватить.
— Во! Я и говорю — иные сюда не попадают! Все верили и строили этово, как его? Будущее светлое, равное для каждого. А вон чего понастроили. И сюда попали. Бесконечная хрущевка, где у всех поровну и жизни, и смерти. Ад это, говорю тебе, ад для всякого коммуняки. — Мужик закончил тарабарщину и снова засунул бритую макушку в люк мусоропровода.
Что он там делает, я не знал и, по правде, знать не хотел. Лелик — очередной безумец, проигравший разум в стенах Гигахруща. Работа, сон. Оставшееся время мы либо забиваем рутиной — от хлопот по дому до бессмысленного просмотра передач по ящику — либо задаем вопросы без ответов. Пока наше здравомыслие не сойдет с рельс, утратив последнюю связь с реальностью.
Если Самосбор не опередит.
В коридоре послышались торопливые шаги. Я хорошо изучил этот путь, как и всякий, кто хочет успеть к гермозатворам жилого блока вовремя. Сто метров по обшарпанному полу, направо еще десять.
— Так и думал, что найду тебя здесь. — Дима даже не запыхался. — Серег, у нас ЧП.
Я протянул ему тлеющую сигарету, как раз на одну затяжку осталось. Пускай дым в его легких отсрочит новость хоть на мгновение. Почему я должен знать это сейчас? Не хочу.
Это не сирены, значит, ЧП подождет еще секунду.
— Лифт оборвался.
Вот это действительно хреново. Старые механизмы часто ломались, кабины застревали, а ремонтников порой приходилось ждать неделями. Но обрыв… Починка может затянуться от нескольких месяцев до бесконечности.
С неисправным лифтом плохо, без него еще хуже: следующий только на семнадцатом, а значит, одиннадцать этажей придется топать пешком. Каждый день.
Но лицо брата казалось серее обычного, и стало понятно — он не договорил.
— Кто там был? — чувствуя мерзкий холодок за ребрами, спросил я.
* * *
Из полуоткрытой двери нашей комнаты доносился приглушенный плач:
— Что я мужу скажу? Он в две смены работает, только бы я могла за детьми смотреть. А я… не досмотре-е-е-ла!
— Ну тише, тише, девочка моя.
— Ведь запрещала подходить к лифту без взрослых!
Решил не мешать им. В потертый халат тети Поли хоть раз да заходила поплакаться каждая женщина нашего этажа. Тетя не откажет, всегда найдет слова, подставит плечо.
Славка и Катя, брат с сестрой, единственные, чей смех слышался в этих стенах. Еще вчера я выходил прикрикнуть на ребят за то, что лупили резиновым мячом в гермодверь нашей квартиры. Какого черта они делали в кабине? Игры играми, но страшилки о несчастных, которые застряли между этажами во время Самосбора, здесь всякий учит с детства.
На кухне Вова ковырялся серыми от пепла пальцами в банке с бычками.
— О! Мужики! Угостите дядю сигаретой, — мужчина вытер руку о свою неизменную тельняшку.
— Пошел в жопу, Вовчик, — огрызнулся Дима.
— Ты че, сука? Ты как с ветераном разговариваешь? Я воевал! — тельняшка вскочил, едва пошатываясь.
Как сюда занесло бывшего ликвидатора с верхних этажей, никто толком не знал. Сам он предпочитал отмалчиваться, а мы не лезли с расспросами. Одни приходят, словно ниоткуда, другие пропадают. Дело привычное.
О прошлом Вовы можно догадываться лишь по химическому ожогу: левая часть лица и шеи превратилась в безобразное месиво застывшей, будто кровь на морозе, плоти. Еще по железяке вместо руки.
— Опять нажрался. — Дима скривился. — Я видел утром Ирку, у нее весь нос распух. Когда ты уже человеком станешь, падла?
— Можно подумать, кто-то здесь остался человеком. Сигарету зажали, — буркнул Вова, усаживаясь на место. Расшатанная табуретка жалобно скрипнула под его задом в дырявых трениках. — Сами вы в жопу идите, щенки. Пиструн еще не вырос, так с дядей разговаривать.