Одержимость
Шрифт:
К середине второго бокала вина, который я себе обещала не пить, наконец-то начинаю расслабляться. Нервы немного успокаиваются, плечи опускаются. Я даже перестаю так часто смотреть на дверь. Или мне так кажется.
— Так почему ты решила заняться психиатрией? — спрашивает Марк, отрезая кусочек стейка. — Ты именно этим хотела заниматься, когда поступала в медвуз?
Качаю головой, вспоминая свои юношеские амбиции.
— Поверишь или нет, но я шла с мыслью, что хочу стать кардиологом.
— Довольно большое изменение. Хотя большинство моих однокурсников тоже хотели заниматься одним, а в итоге практиковали совсем в другой
Смеюсь, представляя эту картину.
— Ты хотя бы обзавелся Порше в итоге?
— Моя единственная машина — это вагон метро, — усмехается он. — Но на втором курсе медвуза у моей мамы диагностировали рак поджелудочной. Прогноз был мрачный, и я много занимался исследованиями, пытаясь найти ей клинические испытания и прочее. Пока этим занимался, понял, что мне на самом деле интересна эта область. Она умерла на следующий день после моего выпуска. Это заставило меня осознать, что жизнь коротка, и я шёл в пластику только ради денег. Поэтому я сменил направление и занялся тем, что почувствовал правильным.
— Мне очень жаль, что так случилось с твоей мамой. Но, кажется, она привела тебя к тому, что приносит тебе счастье, и это прекрасно. — Говорю это искренне, чувствуя некую связь с его историей потери.
— Спасибо. Мне нравится так думать, — Марк отпивает вино и поднимает подбородок. — Так почему всё-таки психиатрия?
— Мне нравится её разнообразие. Кардиолог лечит, по сути, одно и то же на протяжении большей части своей карьеры. Конечно, новые методы лечения и процедуры двигают медицину вперёд, и это всегда интересно. Но мне понравилось, что пациенты с ментальными расстройствами все такие разные, с разнообразными диагнозами. К тому же, во время клинических ротаций я спрашивала каждого ординатора, с которым работала, порекомендовал бы он свою область. Почти во всех специальностях только около сорока процентов отвечали «да» по разным причинам. Но сто процентов психиатров отвечали «да», и обычно с улыбкой.
— Держу пари, у тебя бывают интересные пациенты.
Мои мысли автоматически устремляются к Глебу Соловьёву. Мой личный самый интересный и самый опасный случай. Но я подавляю эти мысли, как будто запихиваю их обратно в тёмный ящик сознания, и заставляю себя смотреть через стол на Марка, а не глазеть на дверь, ища знакомый силуэт.
Следующий час Марк и я проводим за вкусным ужином, разговаривая. Помимо медицины и потери супругов, у нас оказываются и другие общие интересы. Мы оба левши, обожаем психологические триллеры, предпочитаем холодные направления для отпуска тёплым, и, как ни странно, наши бабушки и дедушки были огромными фанатами Высоцкого, что сделало фанатами и нас. После ужина мы стоим на улице перед рестораном. Московский воздух уже по-ноябрьски промозглый и кусачий.
— Ну, как тебе? — спрашивает Марк, его дыхание лёгким облачком пара растворяется в воздухе.
— Ужин? Было очень вкусно.
Он улыбается.
— Нет, я имел в виду твое первое свидание за десять лет.
— Ох, — смеюсь, чувствуя, как напряжение последних часов немного отпускает. — Мне очень понравилось. Спасибо тебе.
Но тут меня охватывает ощущение. Такое, от которого встают дыбом волоски на затылке, потому что ты абсолютно уверен — кто-то смотрит. Мои глаза рыскают по улице, пока не натыкаются
Это что?..
Глеб однажды покупал сигареты.
Щурюсь, пытаясь рассмотреть получше, но кто бы это ни был, он засовывает руки в карманы, отталкивается от стены и начинает удаляться в противоположном направлении.
Господи, я действительно теряю рассудок. Моя паранойя достигла апогея.
Марк поворачивается и смотрит через плечо, следуя моему взгляду.
— Всё в порядке?
Продолжаю смотреть вслед, наблюдая, как человек сворачивает за ближайший угол и исчезает из виду.
— Эм, да. Прости. Мне показалось, я увидела кого-то знакомого. — Заставляю себя снова сосредоточиться на Марке, сердце бешено колотится, отбивая тревожный ритм где-то под рёбрами. — Прости. Ты что-то говорил?
Марк протягивает руку и берёт мою. Он переплетает наши пальцы и игриво покачивает соединенными ладонями.
— Я пытался набраться смелости, чтобы спросить, не хочешь ли зайти ко мне, посмотреть мою коллекцию Высоцкого и, может быть, выпить по бокалу. Но сколько бы я ни репетировал это в голове, звучит ужасно банально. — Он улыбается, и я вижу, что улыбка у него нервная. — Я просто не хочу, чтобы вечер заканчивался. Это будет всего один бокал вина, обещаю. Понимаю, что для тебя свидания — это что-то новое.
Кто-то кричит в конце квартала — именно в том направлении, куда только что ушёл человек, прислонившийся к зданию. Но через несколько секунд из-за того же угла выныривают двое подростков. Они смеются, перебегая улицу рука об руку. На одном из них худи. Неужели это был он? Просто ребёнок? Хотя сейчас капюшон спущен, и цвет не кажется таким тёмным, как у той фигуры. По крайней мере, мне так думается . Нет, я ошибаюсь. Цвет, скорее всего, тот же. Мой мозг просто играет со мной.
Разве не так?
Когда я наконец отрываюсь от своих навязчивых мыслей и возвращаю внимание к Марку, он улыбается.
— Что скажешь? Один бокал вина, один альбом Высоцкого, и я вызову тебе Яндекс.Такси?
Снова смотрю через его плечо. Улица пуста. Даже подростки исчезли. Придуманного мной преследователя нигде нет. Господи, мне действительно нужно отпустить эту паранойю. Отпустить всё, что связано с моим прошлым.
С Андреем.
С Глебом.
И поскольку нет лучшего способа оставить прошлое позади, чем сделать шаг вперёд, я выдавливаю из себя улыбку.
— Конечно. Я бы хотела.
Глава 27
Сейчас
— Анна, я так рада Вас видеть сегодня. — Вытаскиваю ручку и блокнот, записывая её имя наверху страницы. Она сидит на том же месте на диване, скрестив ноги, в туфлях на высоких каблуках и коротком летнем сарафане, который ей пришлось аккуратно подоткнуть под себя, словно сейчас июль. В очередной раз она одета довольно откровенно — само по себе это нормально. Люди могут выражать себя как хотят. Но день сегодня прохладный, пасмурный, ветер шелестит в едва распустившихся ранневесенних листьях, и ей, должно быть, очень холодно.