Один
Шрифт:
Новый поворот – и снова заставленная сундуками комната.
– А со двора не скажешь, что у тебя такие хоромы, – уже не глядя, Один догадывался о содержимом сундуков. Скорее всего, он был прав и во втором: между сумасшествием, охватившим Асгард, и этой пришелицей была странная и пока непонятная, но явная связь.
Видно для разнообразия в очередной сокровищнице стояли стол и два кресла. Между сундуками к креслам вел чуть запыленный проход. Видно, владелица не часто посещала свое жилище: комья пыли по
Тусклый свет сопровождал путь Одина. Наконец, ас, ухватив тенью следовавшую за ним девочку, остановился.
– Послушай, Хейд! Всему есть мера! Есть предел и моему терпению! Ты сама расскажешь, негодница, что означают эти богатства, или тебя будут пытать?
– Глупец! – тихонько ахнула Хейд. – Да скорее Асгард провалится в бездну, чем кто-то из небесных обитателей позволит, чтобы хоть волосок упал с моей головы!
– Мне не показалось, что пьянчужки слишком озаботились твоим уходом! – сварливо парировал Один.
– Потому, что я прихожу к тому, к кому хочу, и ухожу тогда, когда это нравится мне, а не глупым асам!
Один насилу сдерживался: маленький нахаленок чересчур много на себя брал. Нежданная спутница словно нарочно насмешничает и дразнит.
Но при этом ас ничего с собой поделать не мог: умом понимая, что Хейд – порождение тьмы, ощущениями, дрожанием в кончиках пальцев тянулся к ухваченному повороту головы, украденному жесту.
Чтобы попытаться успокоиться, Один отошел к столу. Забарабанил по доскам костяшками пальцев.
– Великий ас нервничает? – хохотнула ведьма.
– Так ты знаешь, кто я?
– С самого начала, – утвердительно кивнула девочка. При этом локон развился, прильнул к влажной губе волосинками. Захотелось снять локон, коснуться губ юной богини, прикрыть ладонью свежие уста, чтобы не слышать слов. Лишь впитывать жаркое дыхание, жаркое и свежее, словно сок нагретого солнцем яблока.
Что поделать: Один, как и прочие, вначале был мужчиной, и лишь потом великим богом.
В Хейд было то, чего не могли разом сочетать другие женщины, принадлежавшие Одину: невинность ребенка и порочность распутницы, сладкая смесь, отравляющая мысли и туманящая рассудок.
– С самого первого мига я узнала тебя, – Хейд меж тем приблизилась. Ее губы шевелились в полумраке. Аромат незнакомых курений стал сильнее.
– И я ждала тебя, мой повелитель!
Дурман бросился в голову Одина. На мгновение изба качнулась.
– Раб! Я не господин тебе, Хейд. Я послушной собакой буду ползать у твоих ног!
– Зачем же собакой, – жадно ловя поцелуи, откликнулась Хейд в разрывах между всхлипами, – в любви нет различий. Мы будем равны: одинаково унижены и равно одинаково велики!
– Молчи! – кусал Один нежные губы. Одину в минуты просветления показалось, что Хейд опять изменилась. Но окатившая волна нежности
– Ну, что же ты остановилась? – шепнул великий, ожидая повторения того ощущения, от которого по телу пробегает дрожь.
Хейд же, отстранившись, казалась смущенной собственной смелостью и чуть покраснела. Щеки, подкрашенные огнем светильника, потемнели. Глаза стали глубже. Один только тут рассмотрел, что локоны Хейд – белокурые, редко встречающегося пепельного оттенка, словно живые, трепетали.
– Ты хороша! Ты божественно хороша, – выдохнул Один, протягивая руки. – Теперь я не удивляюсь, что твои чары свели с ума Асгард.
Хейд, словно позабыв, что обнажена и где находится, прислушивалась к чему-то, слышному лишь ей. Вполголоса напевала: наречие, певучее и мягкое, но походило на язык ни одного из известных Одину миров.
– Что за песню поешь ты, Хейд? – мелодия уводила от дневных забот, причудливо петляла, была похожа на дождь сквозь солнце. Рождала незнакомые ощущения, от которых хотелось то ли взвыть, то ли бежать из этой хижины.
– Это песня народа, который когда-то мне поклонялся, – отозвалась девочка. – Было это далеко отсюда. Море там ласковое, дни щедрые. Народ был богат и славен в работах и ратных подвигах. А над ясным миром царила моя госпожа и повелительница…
– Значит, ты обманула вначале? – уличил Один. – Кто же она, твоя госпожа?
– Ты хочешь знать или видеть?
– Есть разница?
– Конечно, – убежденно встряхнула девочка кудрями. – Знание опустошает сердце, но заполняет разум.
– Ты мудра не по летам, – Один привлек Хейд к себе. Усадил на колени.
Хейд, безвольная и равнодушная, по-прежнему рассматривала нечто, видимое лишь ей.
– Ты странная, – Один провел ладонью по гладкой щеке ребенка. Песня Хейд умиротворила желания, примирила Одина с недоступностью такой близкой плоти. Покой, доселе неведомый асу, коснулся души. – Ты похожа на сон, – добавил он.
– Может, я и есть сон, но мало кому удается проснуться, – губы приоткрылись в полуулыбке. – Знаешь, великий, отчего погиб тот славный народ?
– Землетрясение? Ураган? – наудачу гадал Один.
– Нет, всего-навсего песок.
– Песок? Эти маленькие песчинки? – Один не поверил. Да мало ли какие фантазии роятся в головке хорошенького ребенка?
Да, – Хейд легко поднялась. Тоненькая в лунном свете, закружилась, подняв соприкасающиеся кончиками пальцев кисти к потолку. Тотчас хоровод лунных песчинок стал осязаемей. Сгустился. Золотая пыль струилась через оконный проем, оседая на волосах и коже Хейд. Слоем ложилась на пол. Хейд наклонилась. Беспечно сгребла ладошкой золотой песок, дунула.