Один
Шрифт:
Один следил с неослабевающим интересом – мало ли что взбредет в голову бабе? Слава ему, Великому Одину, что хоть в кипяток не надумали его совать. Локи и Хёнир запаздывали. В зевоте, стягивавшей челюсти судорогой, была противоестественность. Одину быть барашком на заклание наскучило. И он рявкнул, приподнимаясь на локте:
– Выкладывайте, что там у вас по программе дальше!
– Да ничего особенного, – осклабилась великанша в красной юбке. Она, видимо, была младшей, на подхвате. Таскала воду, помешивала варево, следила, чтобы жидкость
Но ее подруги и вовсе ничего не делали.
– Вот искупаем тебя, – вкрадчиво продолжала великанша, подтыкая подол юбки, отчего чуть ли не до бедер оголились ноги. – И будешь ты у нас девица-красавица, любо-дорого посмотреть.
Один похолодел: боги и их прародители, порождая себе подобных, о лучшей половине населяющих миры существ не позаботились. Удостоверившись, что первая и единственная женщина, сотворенная вселенной вёльва, способна любой райский уголок превратить в ад, они предоставили ее саму себе. И никогда не задумывались, откуда расплодились во всех мирах эти хитрые, болтливые и длинноволосые существа.
Только теперь Один догадался, хотя и не хотелось верить, куда время от времени пропадал великий ас или воин. Оказывается, бабенки, исхитрившись, научились сотворять себе подобных из мужчин! Было от чего покрыться липким потом. А ведьмы уже обступали Одина, протягивая к асу корявые руки с грязными ногтями. Почему-то эти черные полоски грязи, изгибавшиеся траурной каймой, больше всего взбесили Одина. Почувствовав, как с него сдирают одежду, он рванулся, вопя:
– Не дамся! Уйди! Убью!
Если бы с него живого сдирали кожу, Один бы не испугался так, как при мысли, что придется ластиться к грубым мужикам, возиться с кастрюлями и, боже мой, рожать детей!
Великанши на протесты не взирали, методично оголяя великого аса.
– Шляпу снимать? – равнодушно поинтересовалась младшая.
Один притих, напряженно перехватил ответ усатой:
Не в шляпе же купать!
Великанша сдернула с аса шляпу, озираясь, куда бы повесить. Только теперь Один обратил внимание, что по стенам и вдоль стен висело и лежало разномастное мужское платье, явно великаншам по размерам не подходящее. Прикинув количество плащей, сапог, сандалий, мужских сорочек, Один даже зажмурился: это сколько же народу перевели на нет ведьмы!
Шляпу великанша пристроила рядом с короткой накидкой из вязаной козьей шерсти.
Теперь оставалось сунуть великого аса в чан. Но Один перехватил инициативу. Его единственный синий глаз полыхнул ярким лучом. Коснулся усатой. Потом Один перевел взгляд на среднюю.
Младшая, оторопев и разинув рот, смотрела, как ее подруги посветлели, побелели и замерли. Посреди пещеры, чуть не касаясь головой свода, возвышались две ледяные бабы. Уцелевшая великанша заверещала и опрометью, свалив входную дверь-скалу, кинулась наутек.
В глаз асу
– Караул! Спасайте!
В проем, переминаясь и прячась друг за дружку, входили Локи и Хёнир. Один хмуро приветствовал приятелей, нахлобучивая на глаза шляпу:
– Изволили прибыть? И где ж вас духи носили?! Хёнир с любопытством обходил кругом ледяных истуканов, начавших потихоньку подтаивать.
Локи же, с энтузиазмом, за которым прятался страх перед великим, договорить Одину не дал:
– Зато я теперь знаю, где проход в царство цвергов! Вход в Альфхейм! И его нашел я!
Долго злобствовать Один не умел, тут же распорядившись:
– Тогда веди! Показывай!
– Да это тут, в двух шагах, – засуетился Локи, обрадованный, что так легко отделались: и от великанш, и от мести Одина.
С тех пор, как Локи принес из темных миров сокровище ванов и тайком подарил Фригг, ас ходил по лезвию ножа.
Беда Локи, что от появления на свет он кому-то завидовал: будь то блестящая бусина, стащенная вороной или сладкий пирог, доставшийся всем поровну.
Подростком Локи бился, дрался, плакал злыми слезами, доказывая свое превосходство, Но пантеон богов – мир жесткий, где каждому предопределено место, круг, из которого не вырваться. Обжегшись раз и другой, Локи приучился жить со стиснутыми зубами: лишь внутри копошился черный комок зависти, изредка вырываясь наружу жадным блеском глаз, который Локи тут же прятал за бравадой или усмешкой. Его считали немножко пройдохой, немножко ветреником – ни тем, ни другим Локи никогда не был. Он, изголяясь, чтобы угодить великим, в одном был уверен: никто из них не достоин и кончика мизинца бога Локи. И лишь поджидал, когда придет час объявить миру о приходе нового князя Асгарда.
Единственно, кому приоткрыл Локи свои планы, была светлая богиня Фригг. Локи и сейчас передергивало, когда он вспоминал, с каким презрением взглянула на него девушка, как резко вырвала руку, – они все еще не перешли границ робких пожатий ладони при встрече и прощании. Локи сделал вид, что не очень расстроился, услыхав о помолвке Фригг и Одина. Дерзкая девчонка еще заплатит.
Счастье, что Один, без зазрения совести шаря в чужих мозгах, не позволял себе проделывать подобное с друзьями.
Локи, где наглостью, где подхалимством, мог считать себя другом великого аса. Ниточки, на которых подвешено тщеславие, честолюбие, гордость любого существа, будь то великий ас или смертный, Локи изучил до тонкости.
Один смерил негостеприимное жилище: он бы сюда не вернулся. Неухоженное и сырое обиталище великанш царапнуло краешек сознания аса: не подшути великие так глупо над просительницами, эти три женщины, двум из которых Один принес смерть, прожили бы достаточно долго, чтобы народить много воинов и крепких дочерей.