Один
Шрифт:
Селяне, давние потомки первых низших божеств, были счастливы, пока незнакомец не рассказал, что их бытие – насмешка.
Прожив неделю и породив сына и дочь, селянин ложился на лаву и умирал, зная, что дети, как положено, обиходят тело, предав прах очищающему огню. Пришелец объяснил, что другие люди ждут погребальный костер десятилетиями.
Несправедливость асов, так распределивших непоровну время, отпущенное на утехи, стала той крохой, уничтожившей налаженный быт.
Старики не хотели умирать, цепляясь за крупицы дыхания – их агония была
Девушки старились, не познав мужского семени. А юноши седели даже раньше положенного, ярясь обидой.
Высшие ваны, побледнев, слушали монотонную речь старика, сбивавшуюся на бормотание. Ньёрд наконец увидел зеленоглазую кошку в толпе старух. Ему показалось, что на гладкой коже незнакомки за какой-то час у губ и век разбежались черточки морщин.
«Еще неделя, нет, уже несколько дней, и перед ним будет дряхлая сморщенная уродка. Она будет трястись, как этот старик, и раскрывать беззубый рот с синими бескровными деснами?» – содрогнулся Ньёрд.
Остальным великим тоже было не по себе. Но ваны, боги плодородия и скотоводства, ничем не могли помочь обреченным.
Разве что остаться с погибающей деревней и умереть вместе с последним младенцем через неделю?
– Простите нас, люди, – после долгого молчания голос Фрейра звучал глухо. – Мы ничего не обещаем. Даже надежду. Но мы пойдем на поклон к великим: пусть восстановится справедливость.
Мы уходим. И не знаю, вернемся ли. Но, клянусь, я попытаюсь исправить зло, в котором нет нашей вины.
Ваны через расступившуюся толпу гуськом пересекли двор. Их лошади, в отличие от гостей, почищенные и уже накормленные, ждали под навесом, укрытые старыми дерюгами.
– Хозяйственные ребята, – двусмысленно процедил Двалин, подпрыгивая: росточек не позволял ему сразу оседлать лошадь. – Только к чему?..
Ему никто не откликнулся. Ньёрд сунул ногу в стремя, когда за изгородью мелькнула рыжая копна волос. Ван спешился и хлестнул лошадь:
– Вряд ли у меня осталось время куда-то ездить.
– Ты что? – взъярился Фрейр. – Откуда нам знать, что за напасть в этом селении? Может, место гнилое, может, чье-то колдовство высасывает из жителей жизнь до срока? А, может, это болезнь, неизвестная в других местах. Надеешься, что божественное происхождение тебя защитит от смерти?!
– Ты сам сказал, что не можешь оставить им даже надежду, – Ньёрд сдернул притороченный к седлу лук. – Но я могу остаться вместе с ними, раз великие ваны не способны ничем большим помочь.
– Вот им радости – тебя сжигать… – начал Двалин, но стих под пронзительным взглядом Ньёрда.
– Я сказал – я остаюсь.
– Как хочешь, – пожал плечами Фрейр. – По коням, ребята! – крикнул он и обернулся: – На асов не надейся… Ну, сам понимаешь.
И первым двинулся вверх из страшной горной котловины.
Ньёрд остался. И поселился в той самой хижине, во дворе которой впервые увидел рыжеволосую. Время шло на часы, а не на месяцы
– Ну-ка, подвинься!
И горячее тело прильнуло к вану, обдавая теплой волной. Ньёрд минуту-другую лежал, не шевелясь. Не то, чтобы ван был пуританином или строго соблюдал целомудрие. Он был не прочь притиснуть к стогу девчоночку, а с вдовушками шел и дальше. Но никогда не попадался так нелепо: по углам притворно всхрапывали старшие брат и сестра Скади. У печи жевал губами теленок, которого из хлева взяли в морозы.
А рядом, прижимаясь плотнее, пока их ноги не переплелись, жадно дышала, щекоча волосы, ведьма. Ван старался не шевелиться и даже пореже дышать. Он не признавался сам себе, но раскрытая тайна, знание того, что рядом с ним – полутруп или станет такой через несколько дней или часов, отпугивала вана брезгливостью. Так, люди сторонятся калек и убогих, даже если их язвы не заразны, а болезнь не опасна. То, что вначале показалось жаром, теперь леденило: Скади была словно ледышка. С чего он взял, что ее дыхание обжигает?
– Какая ты… – попытался отодвинуться Ньёрд, но девушка уже, поднимаясь, сама поняла, лихорадочно нащупывая одежду. В быстрых, беспорядочных движениях было больше стыда, чем гнева, и Ньёрд, не вытерпел, потянул Скади за руку, в темноте белевшую водяной лилией кисть.
– Иди сюда! – позвал, прижимая к себе. Скади послушно присела на краешек постели.
В лунном свете зелень в глазах сгустилась до черноты. Скади вдруг всхлипнула, ткнулась лицом в плечо Ньёрда. Он гладил худые плечи с остро выпирающими лопатками, говорил слова, которые говорят любимым все на свете. Скади послушно кивала, отогреваясь.
А потом они торопились, жадные, всхлипывающие. Забывшие обо всем и даже о себе, многорукий монстр пожирал сам себя. Ньёрд ввинтился в жаркую плоть Скади – однополое существо рычало, металось, кричало от неизбежного. В старости, каким бы потом она не захлестнула тебя, всегда таится угроза; все кончено, и ты потерянно лежишь, запрокинув руки за голову, обиженный тем, что тебя лишили твоей части. Разбросанная одежда, мгновенная вспышка – и то же одиночество, которое одно только и есть рядом с тобой всегда. Как ни тщись, как ни безумствуй – лишь избранная ночь поможет женщине в ее втором я. Ньёрду же даже такой малости, как надежда, не оставалось.
А наутро, когда рассвет сквозняком через щели хижины вполз к спящим, родился Тун. Скади раздалась в бедрах, и груди ее больше не походили на опустошенные мешочки. Она завернула младенца в полу передника и унесла, пока сын не разбудил отца писком. Но Ньёрд уже открыл глаза, с недоверием и удивлением глядя на морщинистого старичка в половину руки взрослого мужчины. Мальчик, выворачиваясь из тряпок, повернул голову, настороженно встретив взгляд вана.
– Ты смотри, – восхитился новоявленный отец, – смотрит, будто и впрямь понимает!