Один
Шрифт:
– В горы! Уходите в горы! – кричал Ньёрд жителям.
Камнепад продолжался, рассыпая игрушечные домишки, которые народец селенья считал своей крепостью.
Но селяне равнодушно проводили карабкающиеся вверх фигурки вана и его жены. Повернувшись спинами, дожидаясь конца.
В горах прогремело. Громада, величавая во мнении своей вечной несокрушимости, вдруг качнулась. Накренилась над котловиной, закрывая просвет, в который заглядывал первый солнечный луч. Там всегда вставало солнце, золотя крыши хижин и ненадолго вызывая иллюзии, приукрашивая убожество, Основы мирозданья покачнулись. Гора
Смерть жителей была мучительной, но быстрой. Мгновение задыхаешься в каменном крошеве, еще дергаешься, стиснутый гранитными обломками. А потом тихий свет впереди. И старуха вёльва у входа в Хель.
Когда, добравшись до относительно безопасного места, ван и Скади оглянулись на поселок, на месте котловины, еще дымясь пылью и торчащими среди вспучившейся породы обломками, простиралось озеро камней.
Ньёрд еще надеялся, что Тун отъехал достаточно далеко, чтобы обвал не задел его. Скади пыталась удержать трясущиеся руки, выкручивая и переминая пальцы.
– Они погибли? Они все погибли? – пытливо вглядывалась в вана.
– Будем надеяться, да, – Ньёрд обнял жену за плечи и, в последний раз бросив взгляд на погибший мир, так и не успевший понять смысл своего существования, двинулся вверх. Там, ван помнил, перевал через горы.
Погода испортилась сразу, как они перевалили через горный хребет. Скади, полуослепшая и обессилевшая, еле переставляла ноги в глубоком снегу. Черные вмятины все сближались – шаги давались все с большей мукой. Пока усталость не навалилась равнодушием. Ньёрд поддерживал жену, но нести не мог: поскользнись он, тогда они вдвоем покатятся, ломая кости, вниз по отвесному склону. Поэтому он старался ставить ступню так, чтобы Скади могла ступать след в след. Ньёрду казалось, все его тело превратилось в кусок льда: вначале ноги и руки щипало, прокалывая иголками и вызывая судорогу. Теперь он тупо переставлял ноги, следя лишь за тем, темнеет ли позади силуэт Скади. Ледяная крупа до крови иссекла обмороженное лицо. Ранки тут же покрывались корочкой льда, пока лицо не превратилось в ледяную блестящую маску. А спуск был по-прежнему беспорядочен и бесконечен, пока, оглянувшись в очередной раз, Ньёрд не увидел, что Скади пропала.
Пришлось, напрягая волю, вернуться. Подъем оказался чудовищней спуска, словно подножие нарочно грузилом тянуло вниз. Он перевалился через очередной ледовый гребень, припорошенный наметенным пургой снегом, только тогда вздохнул с облегчением.
Ньёрд и не подозревал, что так долго не озирался; в белом аду время утратило смысл. Ему казалось, что он сделал лишь пару шагов, а Скади, упираясь, но неуклонно продвигаясь вперед, ползла по насту, словно гигантский черный паук, помогая себе руками и коленями.
Ньёрд вздохнул, обжигая морозом легкие. Двинул навстречу. Когда Ньёрд дополз до жены, Скади уже утратила последние искры воли. Она поводила бессмысленно головой. Волосы при каждом взмахе звенели сосульками.
– Не могу больше, не хочу. Давай останемся здесь.
Ньёрд скорей угадывал, чем слышал слова. Может, это только его мысли, смешанные с заунывным ветром? Но нет, говорила Скади. Каждое слово – трещинами на обескровленных губах. Жидкость, бледно крашенная клюквенным соком, тут же замерзала.
Ньёрд
Он не собирался сдаваться и когда зарозовел рассвет.
– Мгм, – окостеневшие челюсти Скади разучились человеческой речи. Да и Ньёрд больше походил на медведя, ворочающегося в тесноте. Сейчас, приди кому в голову забава переместить Скади в любую точку пространства, в любой из девяти миров, Ньёрд все так же бы упорно толкал и толкал бесчувственную женщину перед собой, лишь бы сдвинуться еще на локоть, на пядь.
Ньёрд даже не заметил, как, натянувшись пологом облаков, просеялся дождь, сменивший метель. Лишь облизал губы, когда растаяла, сорвав кожу, ледяная маска на лице. При вспышках молний лицо Скади было мертвенно бледным. Ньёрд со стоном перекатился на бок. Прислушался к дыханию жены. Потом лихорадочно рванул одежду на груди Скади: сердце медленно, через раз, но билось. Лишь тогда позволил себе закрыть глаза и провалиться в черный кошмар без снов.
Шел седьмой день их жизни, а мужчина и женщина спали. Солнце, приподнявшись, высушило одежду. Подсушило раны, стянув кожу. Тени стали длиннее. Сначала зашевелилась женщина. Первая мысль, впитанная вместе с первым вдохом, вжала в землю.
Скади прислушивалась к мерному дыханию ее мужчины, страшась и желая повернуть голову. Не так пугало уродство и перемены, которые могли в их последний день произойти с Ньёрдом, как Скади боялась увидеть на его лице отражение собственного уродства. Она видела, помнила женщин селения: любимых в юности, а через несколько дней постылых и ненавистных, цепляющихся за мужчин, которые даже в предсмертных стонах не вспоминали о своей женщине.
Ньёрд очнулся разом. Попытался, раздирая поджившие трещины губ, улыбнуться жене.
Под ними, уютно устроившись под ясеневой рощей, зеленела долина. Ньёрд рассмотрел аккуратные полоски пашни и маленькие с расстояния фигурки ванов.
– Ты не постарел, – Скади осторожно опробовала голос, но, говорят, голос женщины в любом возрасте скрывает возраст, а муж был пришельцем, чужаком. Но о том же твердила и кожа рук, обмороженная, но упругая.
Скади разлепила губы:
– Скажи, ты и теперь будешь меня любить? – но она уже знала ответ, да и не суть важно, что подумает один мужчина, когда кругом, в жизни, теперь такой долгой, их будет много, а Скади по-прежнему молода, прекрасна и жадна до новых ощущений.
– Люблю тебя, – откликнулся ван, дивясь женскому неразумному безрассудству: они пережили столько, сколько другому бы хватило на годы, выдержали на краю гибели, Скади, наверное, навек потеряла сына, а она думает, будут ли ее любить?! Нет, Ньёрд раз и навсегда отказывался даже пытаться понять эти существа.
Долина, облитая солнцем, заманчиво лежала вогнутой чашей. Но туда еще предстояло спуститься.
– Пойдем-ка, – Ньёрд поднял жену, подхватив за талию.
Навстречу, заметив путников, еле переставляющих ноги, торопились ваны. Фрейр отсутствовал уже несколько дней, никому не сказавшись.