Одна ночь

Куусберг Пауль Аугустович

Но если другие не чувствуют себя гонимыми ветром листками, то почему это чувствует она? Неужели только из-за Бенно? А если бы он шагал рядом и держал ее под руку, было бы у нее такое ощущение? Испытывала бы она то же самое, что и сейчас?

Ответа Дагмар не находила.

И тут же возник новый вопрос: а что бы чувствовал сейчас Бенно? То же, что Яннус и крепкорукий Маркус, или то, что она и, может быть, Сярг? А вдруг Бенно уже в их последнюю встречу испытывал то, что испытывает теперь она? Почему он был такой убитый, грустный, сам не в себе? И только она ничего не понимала. Бенно приходил и уходил туда, куда его посылали, он уже не располагал собой. Ни на что не жаловался - может, просто

не хотел портить ей настроение. Тогда Дагмар не ощущала себя еще бесцельно влекомым листком, о нет, тогда бы ей и в голову не пришла такая мысль. Но Бенно уже знал, что значит война, и понимал, что она превращает людей в сорванные с дерева листочки.

Почему же ни Яннус, ни Мария, ни Альберт и ни Маркус не чувствуют себя так? Разве война не оторвала их от родного дерева и не погнала с котомкой за плечами скитаться по свету? Почему одни чувствуют, а другие нет? И почему она об одних думает, что они это чувствуют, а о других так не думает?

И тут Дагмар обнаружила, что идет рядом с Маркусом.

Маркус уже некоторое время назад приметил, что впереди Дагмар, боцман Адам отстал и шел сзади. Маркус не прибавил шагу, чтобы догнать Дагмар, продолжал идти прежним ходом. Подумал: если она снова заведет разговор о муже, он ей все выложит. Пускай Ян-нус ломает комедию, а с него хватит. Однако, поравнявшись с Дагмар, отказался от своего намерения и произнес первую пришедшую на ум фразу:

– Погодка рождественская. Как в наших краях.

– Здесь больше снега, - сказала Дагмар.
– Куда больше.

– Я горожанин, - продолжал Мapкyc, - по правде сказать, и не знаю, как там в деревне на рождество. По-моему, должен снег идти. Такой же густой, пушистый. Запорошенные ели, снегопад и санная езда- это и есть настоящее деревенское рождество.

Маркус поймал себя на том, что говорит слишком книжно, подобранными словами, и рассердился: с какой стати он лезет из кожи вон?

– Снежное рождество, по-моему, тоже красивее, - согласилась Дагмар.

Хотя Маркус и был себе противен, он продолжал в прежнем духе:

– В Таллине на рождество нередко тает и сля-,коть, - бывает, что улицы совсем без снега. Настоящего

рождественского настроения тогда и в помине нет.

– В эту зиму и снег бы, наверное, не обрадовал, - сказала Дагмар.

– Пожалуй. Снег - это декорация. А одной декорации мало.

– Здесь куда больше снега, - повторила Дагмар.

– И в наших внутренних районах снега всегда больше. Даже в Нымме* покров толще.
– Напряжение в нем стало спадать.

– В центре города снег убирают, - может, поэтому.

– Вы где жили?

– В Юхкентале, - Дагмар назвала свою старую улицу и быстро поправилась: - В Кадриорге.

– Я жил по Вана-Каламая, - сказал Маркус и подумал, что наконец-то заговорил по-человечески.

– В Таллине, наверное, снега еще нет.

– Помню, учился я в первом или во втором классе, - в ноябре выпал снег - и остался. А обычно так не бывает.

Какое-то время они шли молча. К Маркусу вернулась уравновешенность. Он обнаружил, что Дагмар шла почти таким же, как он, широким шагом. Сзади доносился скрипучий бас Юлиуса Сярга и слышался койтов-ский тенорок. По мнению Маркуса, у Койта был носовой тенор. Слова разобрать невозможно, но по тону казалось, что они, как обычно, спррят.

– Могли вы себе когда-нибудь представить, что попадете сюда? Далеко за Ладогу, в северную Россию?
– прервала Дагмар молчание.

– Нет, - призвался Маркус.
– Я многого не мог себе представить. Война висела в воздухе, это чувствовалось уже несколько лет, но то, что она так быстро придет в Эстонию, я и подумать не мог.

– Для меня все невероятно, - сказала Дагмар.
– Не могу освободиться

от чувства, что мы предали свой край. Ведь народ остался... там. Разве мы не должны были разделить его судьбу? А вместо этого все бежим и бежим...

* Нымме - пригород Таллина.

Слова Дагмар поразили Маркуса. Поразили потому, что и он временами думал так. Еще когда пробирались по лесным дорогам на восток, предпочитая сумерки и ночную темноту дневному свету. В иные минуты, когда охватывала безысходность и цель представлялась недостижимой, он будто чувствовал себя виновным в том, что голова у него занята лишь мыслями о своем спасении. Тогда он казался себе беглецом, который спасает собственную шкуру. Но и позже, когда на Финляндском вокзале дожидался отправления эшелона, на душе был горький осадок. Никто, с кем он вместе садился в поезд, не говорил о бегстве, все произносили нейтральное и извиняющее слово- эвакуация. Они не бежали, они покидали Ленинград, который стал фронтовым городом, как покидали недавно свои родные края, - хотя нет, не покидали, а эвакуировались. Все происходило по решению вышестоящих органов. Эвакуационная комиссия Эстонской ССР вручила ему эвакуационную справку и объявила, что при первой же возможности его отправят из Ленинграда. Из Эстонии он выбирался на свой страх и риск, там он метался подобно зверю в западне, сейчас все в порядке и все на месте. В "Астории" он встретил двух секретарей ЦК, встречал народных комиссаров, работников райкомов и исполкомов, руководящих деятелей профсоюзов, народных депутатов, ученых, писателей и служителей искусства, хозяйственников и широкоизвестных стахановцев. И спросил себя: разве они должны были оставаться в Эстонии? Хотя он и считал ребячеством эти мысли, которые приходили порою в голову, ибо судьба народа была бы не легче, если бы весь актив оказался в Эстонии и был уничтожен, - тем не менее полностью погасить это чувство вины Маркус не мог. Он сказал:

– Вы правы - без конца драпаем. К сожалению, у нас нет другого выбора.

Маркус чуть не добавил: а какой смысл было жертвовать собой - фашистам очень бы даже понравилось, будь они в Эстонии, сейчас вряд ли бы кто из них был на свободе, большинство уже давно поставлено было бы к стенке, - но вовремя удержался. Дагмар могла сказать, что кое-кого все же оставили, и при этом обязательно подумала бы о своем муже, есть у нее такая навязчивая идея. И тут же Маркус понял, что Дагмар до тех пор не освободится от чувства, будто она кого-то предала, пока не узнает всю правду о Юхансоне. Пока будет думать, что Бенно - один из тех, кто остался в Эстонии организовывать сопротивление

– Как бы я хотела, чтобы все это было оном, - сказала Дагмар.

' Маркусу казалось, что он понимает ее. Дагмар, которая до сих пор была для него существом далеким, несчастным, но все же далеким, вдруг стала ближе. Он сказал"

– Представьте себе, что мы сейчас идем по Эстонии. Там много таких же лесов и дорог.

– Я этого не могу представить.

– Да и я не совсем. Но разве это не здорово, если суметь? Если бы мы могли плохое вообразить хорошим. Плохое-то мы умеем еще худшим представить, даже о хорошем думаем как о плохом, так часто бывает. А должно быть наоборот.

Дагмар не согласилась:

– Плохое нельзя принимать за хорошее.

– Вы правы: с плохим нельзя уживаться, тем более обращать в хорошее, воображать хорошим.

Неожиданно Дагмар переменила разговор:

– Вы не должны были покидать Эдит. Слова эти ошеломили Маркуса.

– Вы не должны были покидать Эдит, - повторила Дагмар.
– В трудное время людям надо держаться вместе. Не то их начнет швырять ветром, и почувствуют ли они когда-нибудь под ногами твердую почву, об этом сами они знают меньше всего...