Одна ночь

Куусберг Пауль Аугустович

Потом повернулась к Валгепеа!

– Вас надо поблагодарить. Хельмут буркнул:

– Благодарить надо шофера. Яннус поддел его:

– Да у тебя русский язык экстра-класса.

– Лишь бы понятно было, - невозмутимо ответил Валгепеа.

Закрываясь полой ватника, Маркус попытался было прикурить, но ветер загасил спичку.

– Дайте я прикурю, возле кабины не так ветрено, - Дагмар взяла папиросу, от первой же спички раскурила ее, затянулась разок-другой и вернула Маркусу.

Яннус подумал, что Дагмар становится прежней Дагмар.

Время

от времени их подбрасывало, клонило набок, сбивало вместе, но это лишь потешало всех. Они обогнали грейдер, на раме которого пристроилось четверо таких же, как они, путников, в одном Маркус узнал секретаря Пярнуского укома, в другом Сярг - своего коллегу из Пайде, третьего, писателя Ява Кярнера, узнал Яннус, четвертый же был никому не известен. Они помахали им рукой. Даже Дагмар махала. С грейдера их приветствовали в ответ. Настроение было более под стать увеселительной прогулке, чем началу тяжелого пути.

Много ли надо человеку, думал про себя боцман Адам, чуточку везенья, и он уже забывает, что ему пришлось пережить и что его ожидает.

Маркус крикнул Хельмуту Валгепеа:

– Если устроишь нам еще приличный ужин, завтра твой рюкзак поташу я.

О еде Валгепеа как раз и думал, примостив между коленями свой вещмешок. Жалел, что не догадался спросить, есть ли в Паша-Перевозе продпункт для эвакуированных или какая-нибудь столовая. В Сясьстрое он с удовольствием уплетал чечевичную кашу, словно беспечное дитя, о котором печется мать. Если эвакуированных кормили там, то почему бы и в Паша-Перевозе не сделают этого?

Прокричал в "ответ:

– Ресторан в Перевозе справа за утлом. Платишь ты!

Придвинулся к Яннусу и боцману:

– Шоферу надо бы подбросить полусотенную...

– Дадим шестьдесят, по десятке с брата, - решил боцман Адам.

На том и сошлись. Койт, правда, доказывал, что этим они обидят шофера, подачка унижает сознательного человека, неужели они не знают, что после Октябрьской революции официанты повесили в ресторанах плакаты: не давайте нам чаевых, мы - люди. Валгепеа, улыбаясь, пообещал, что все останется в рамках приличия. Дагмар была не согласна с тем, что ее обходят, - Хельмут поклялся: после войны до копейки с ней рассчитается.

И сидевшая в кабине Мария Тихник радовалась счастливому случаю. Она, правда, не отставала от других, но и шли-то они пока недолго, часа два или чуть больше, вряд ли и десять километров прошли. А что скажут ноги, если придется им ковылять до вечера? И что скажут через неделю, когда понадобится каждый день вышагивать по двадцать пять километров? Если бы речь шла об одном дне - выдержала бы сорок и пятьдесят верст, но провести в дороге две-три недели - совсем другое дело. Хорошо, что Яннус уговорил не мчать сломя голову, может, подумал о ней и о Дагмар. Хотя у Дагмар горе, она, видно, в силах идти с мужчинами, свежий воздух и ходьба, кажется, неплохо действуют на нее. Беда, конечно, пригнула Дагмар, но сейчас она вроде бы отходит. Машина свалилась им

как благословение с небес, может, и дальше попадутся хорошие шоферы.

– Эстонцы?
– спросил у нее водитель.

– Эстонцы, - ответила Мария Тихник. Она ходила в царское время в школу и с обиходной речью вполне справлялась.

– Коммунисты?

– Коммунисты.
– Мария Тихник никогда не скрывала, что она коммунистка, даже перед буржуазным судом. С начала и до конца отрицала все, что вменяли ей в вину на следствии и в военном трибунале, но принадлежность к коммунистической партии подтверждала с гордостью.

Шофер широко улыбнулся и продолжал допытываться:

– А немцев эстонцы ждали?

Мария Тихник как бы вспыхнула внутренне,

– Если бы ждали, разве скитались бы сейчас тут, - ответила она, старательно подбирая слова.

– Коммунисты, ясное дело, не ждали, а другие? Народ?

– Коммунисты - это часть народа, - спокойно сказала Мэрия.
– Но и другие не скажу, чтобы кидались В объятия.

– В девятнадцатом году эстонцы вместе с Юденичем были под Красной Горкой, потому и спрашиваю, - объяснил шофер.

– И теперь в Эстонии найдутся те, кто готов на запятках у гитлеровцев войти в Ленинград. Но таких немного.

– Ни Гитлер, ни ваши разные в Ленинград не войдут, - заявил шофер и стал сворачивать самокрутку. Делал он это с непостижимым проворством, рука, что держала руль, удерживала в пальцах и клочок газеты, другой рукой шофер насыпал из кисета махорку, сунул кисет в карман и мигом свернул освободившимися пальцами цигарку. Мария Тихник была так поражена ловкостью шофера, что забыла даже, о чем хотела сказать. А собиралась она уточнить ей показалось, будто шофер всех эстонцев под одну белую гребенку стрижет.

Закурив, шофер продолжал:

– Говорят, вы хорошо жили, - то ли утверждая, то ли спрашивая, произнес он.

– В Ленинграде всего хватало, - заметила Мария.

Шофер несколько раз кивнул, 414

– У нас жизнь пошла на лад. Но у вас, говорят, было еще лучше.

– Тот, у кого до сорокового года были деньги, мог купить все, что хотел, но у кого их не было, тому оставалось...
– Мария не знала, как сказать по-русски "сосать лапу" или "подтянуть живот", и поэтому закончила: - А у кого денег не было, тог и купить себе ничего не мог.
– Ей было обидно, что она не смогла сказать так, как думала по-эстонски.

Шофер оказался разговорчивым.

– И эстонцы, и финны, и ижорцы, и карелы - все одной породы. Угро-финны.

Мария Тихник не поняла до конца, что он этим хотел сказать. На всякий случай произнесла:

– Что угро-финны, это конечно, но языка друг Друга не понимают.

Шофер расхохотался, свободной рукой обнял Марию за плечо, как бы привлекая к себе, и проговорил сквозь смех:

– Ох, мамаша ты, мамаша! Фамильярность шофера Марии не понравилась. Наверху в кузове Альберт Койт снова спросил у