Огни в долине
Шрифт:
Сегодня на похоронах Егор Саввич, встретив сына, понял, что тот готов просить прощения, но не захотел принять раскаяния. Уж если он сказал, так умирать будет, а слово назад не возьмет. Нет у него больше сына, вычеркнул его из сердца, и все.
На митинге Сыромолотов стоял в первом ряду, у самой могилы, на виду у всех. Петра Каргаполова он не жалел, одним краснокожим стало меньше. Пришел потому, что нельзя было не прийти. Пусть все видят, он, Егор Саввич, тоже здесь, тоже скорбит. Даже «Клянемся!» кричал и очень громко. Внимательно слушал речь Слепова. Что и говорить,
Егор Саввич тяжело заворочался на диване, зазвенели пружины, с недовольным жужжанием разлетелись мухи. Ох, духота — дышать нечем. Надо сказать Мелентьевне, пусть баню вытопит, попариться хорошенько, сразу полегчает.
А следователь из Златогорска все еще в поселке. Куда-то ходит, с кем-то встречается. Интересно, что он нанюхал? Ведь так никто и не знает, кто убил Петьку Каргаполова.
Со скрипом приоткрылась дверь. Мелентьевна просунула в щель голову, повязанную белым платком до самых глаз.
— Егор Саввич, спишь, али нет?
— Чего тебе? — недовольно отозвался Сыромолотов. Он не любил, когда его тревожили во время отдыха. — Уснешь с вами.
— Сморчок пришел, тебя спрашивает.
— Скажи, пусть вечером придет.
— Говорила, да он и слушать не хочет. По важному делу, дескать, и ждать не может.
— По делу, по делу, — передразнил экономку Егор Саввич. — Какие у него со мной дела.
— Не знаю, моего ли ума это. Что сказать-то?
— Выйду сейчас.
Дверь, скрипя, прикрылась. «Надо смазать петли, — раздраженно подумал Егор Саввич, спуская босые ноги с дивана, — ишь как скрипят». Обмахнул полотенцем лицо и зевнул. Черт принес этого Сморчка. Ведь сколько раз говорил: не приходи днем, а он вот опять. После того, как директор прииска устроил допрос старшему конюху, Сморчок переменился. Раболепствие бросил. Обнаглел даже. Егор Саввич пока терпел, но знал, что надолго терпения у него не хватит. Надо этому полоумному указать его место, иначе совсем зарвется.
Неслышно ступая босыми ногами, Сыромолотов подошел к двери и резко распахнул створки. Рассчитывал внезапным появлением смутить Сморчка, но тот даже не шевельнулся. Он сидел не как обычно — в углу, на краешке табуретки, а развалился на стуле, закинув ногу на ногу, выставив рыжий от пыли сапог.
— Сколько раз тебе говорил, — сердито начал Егор Саввич, — не приходил бы днем. Да и ночью без особой нужды…
— А чего? — невозмутимо ответил старик. — Чего хорониться-то? Мы ведь будто приятели.
— Гусь свинье не приятель, не забывай.
— А ежели рассудить, так еще и неизвестно, кто гусь-то.
— Чего! — Сыромолотов вскинул густые брови, обжег Сморчка бешеным взглядом. Тот съежился, забегал глазами по сторонам.
— Да ты не серчай, Егор Саввич, я ведь так просто, к слову сказал.
— То-то. Больно у тебя все просто стало. Знай, сверчок, свой шесток, не то могу тебя туда послать, куда и Макар телят не гонял.
—
Егор Саввич опешил. Такого раньше он не слыхал.
— Эт-то как понимать прикажешь?
— Где уж нам приказывать, — Сморчок хихикнул в сморщенный коричневый кулачок. — Мы люди маленькие. Понимай, как знаешь.
— Я вот так понимаю, — Сыромолотов чуть не задохнулся от гнева, глаза его налились кровью. Схватив старика за рубаху, он рывком притянул его к себе. Рубаха затрещала. — Я такого не потерплю. С кем, говоришь, забыл? Рука у меня тяжелая: хлопну раз — и дух вон.
Сморчок едва не сполз со стула и каким-то чудом удержался на самом краешке. В глазах у него заметался страх. Торопливо забормотал:
— Ну будет тебе, Егор Саввич, будет. Зачем рубаху-то рвать. Новая почти рубаха-то.
— Плевать мне на твою рубаху и на тебя, — Егор Саввич также рывком оттолкнул старика. — Со мной шутки плохи, запомни.
— Запомню, — отозвался Сморчок, и в голосе его Сыромолотову послышалась плохо скрытая угроза. — Сморчок все помнит. Память, слава богу, у него еще имеется. И тот разговор у директора Сморчок тоже помнит. До самого, что ни на есть последнего словечка. Ты же тогда покривил душой, Егор Саввич, не так разобъяснял директору свою жисть-то.
Так вот почему старик нагло ведет себя. Перемена в его поведении стала видна именно после того разговора. Вот в чем дело-то. Сморчок знал многое о бывшем виноторговце и теперь, видимо, намеревался использовать положение. Ах, ты, вошь несчастная. Ну, погоди… Егор Саввич сумрачно, исподлобья смотрел на съежившегося Сморчка, на его тонкие темные руки, на сморщенное и тоже темное лицо, обрамленное седыми космами. И в чем только душа держится, а туда же, грозить. Для чего такие вот живут? Кому они нужны? Однако лучше пока с ним не ссориться, напакостить может. Вот пойдет и скажет Алексашке: Сыромолотов, мол, не тот, за кого себя выдает. Вот он кто на самом-то деле.
— Ладно, — уже миролюбивее заговорил Егор Саввич, — кто старое вспомнит, тому глаз вон.
— И я тоже говорю. Зачем нам ссориться? Мы еще друг другу сгодимся, — обрадованно подхватил Сморчок. — Ты мой благодетель, Егор Саввич, это я ведь очень даже понимаю.
Старший конюх подошел к шкафчику, достал графин и два стакана. Старик загоревшимися глазами следил за ним. Кадык, выпиравший острым бугром на его жилистой шее, судорожно задвигался. Налив в стаканы настойки, Сыромолотов один придвинул Сморчку.
— Пей, нето.
— Вот это дело, это по-христиански.
С обычной жадностью старик выпил, поискал, чем бы закусить, но на столе ничего не было, кроме тарелки с хлебом, прикрытым вышитой салфеткой. Отломил корочку, понюхал и отбросил.
— Забористая у тебя настоечка, Егор Саввич, аж до кости прохватывает. На чем настаиваешь?
— На разных травках. Сказывай, зачем шел. Деньги, небось, понадобились?
— Оно, конечно, и деньжат бы не мешало. Сам знаешь, какое у меня довольство.