Огни в долине

Дементьев Анатолий Иванович

Федор положил руки на стол, обхватив одной другую чуть повыше локтей, и посмотрел на старшего конюха. Тому стало не по себе от пристального взгляда, он нагнулся, поднял тяжелый мешок на колени, стал развязывать тесемку.

— Принес я кой-чего.

Достал четверть водки, копченый окорок, два круглых черных хлеба и один белый, несколько свертков с разной снедью. Федор тут же откупорил бутыль, налил в кружку водки.

— Будешь пить, Егор Саввич?

— Нет, это я тебя угостить. Мне сейчас нельзя.

— Как

знаешь, — Парамонов выпил и, отломив от каравая корку, стал медленно жевать. Сыромолотов продолжал раскладывать на столе припасы.

— Ты деньги давай, деньги. Я уговор выполнил, все чисто, комар носа не подточит.

— Принес и деньги, — Егор Саввич злился на себя, чувствуя робость и даже страх под цепким взглядом Парамонова. Полез за пазуху, долго шарил там и вытащил сверток в тряпице. — Вот.

— Сколько тут?

— Две тысячи, как одна копеечка.

— Не больно ты щедр, Егор Саввич, мог бы и накинуть сотню-другую.

— По нонешним временам это капитал, Федор Игнатьевич, грех тебе обижаться. И мне они нелегко достаются.

— Не прибедняйся.

Федор снова плеснул в кружку водки и выпил не поморщившись, словно воду.

— Как там на прииске? Какие новости?

— Добрых вестей нет. Драгу, считай, собрали. На днях пускать будут. Проворонили мы с тобой момент, теперь близок локоть, да не укусишь. Тогда, зимой-то, надо было кой-чего там побаловать, не пошла бы нынче драга-то. И ведь как метили, на то самое место поставили, словно кто шепнул им.

— Да, промашка получилась. Не печалься, Егор Саввич, свое возьмем. А драга это даже хорошо, нам же и пригодится. На нас будет работать.

— Будет ли? Я уж и не верю что-то, придут ли такие времена.

— Придут, Егор Саввич, придут. Недолго нам терпеть. Вот и батя мой говорит…

— Игнат Прокофьич? Где он сейчас?

— Отсюда не видно, — усмехнулся Федор. — Может, а Париже, а может, в эту самую минуту в Берлин катит. Беспокойный у меня старик. Не сидится ему на месте.

— Статочное ли дело в его-то годы по заграницам гулять.

— Силенка у него еще есть. Я, говорит, Федя, скоро и в ваших краях объявлюсь. Да не один, говорит, много нас здесь, обиженных большевиками.

Федор вытянул из ножен широкий охотничий нож и стал резать окорок, отправляя в рот тонкие розовые полоски мяса и неторопливо пережевывая.

— Ну, а на шахтах как?

— И на шахтах дело у них идет ладно. Всяких машин, оборудования понавезли полно. Старый хлам выкинули. Добрались и до «Золотой розы». И кто их только надоумил?

— Не знаю, не знаю, — Парамонов думал о чем-то своем.

— Новый директор — не Еремеев. При том нам спокойно жилось, а этот сам не спит и другим не дает. В каждую дыру лезет, до всего ему дело. Просто беда с ним.

— Слыхал… Давно к нему приглядываюсь. Как думаешь, не убрать ли его?

Старший конюх покачал головой.

—

Не надо пока, Федор Игнатьич, не в нем одном дело. На прииске нынче много таких развелось. Уберешь одного — другого поставят, может, еще хуже. Всех сразу бы, одним махом, вот это дело.

— И я так считаю. А пока пусть стараются, на нас работают.

— На нас-то, на нас, а только обидно видеть, как у тебя из-под носа золотишко плывет.

— Хватит и на нашу долю, не жадничай, Егор Саввич. Теперь не долго ждать осталось.

— Да уж скорее бы. Иной раз, грешным делом, и призадумаешься: а придет ли оно, то время, когда всю эту голытьбу по шапке.

— Веру теряешь? — Федор перестал есть и в упор посмотрел на Сыромолотова. — Последнее это дело, Егор Саввич, неверие. Многого ты не знаешь, иначе бы так не говорил. Только смотри, Егор Саввич, не виляй. Когда придет время, не забудь, что обещал.

Старшему конюху стало не по себе от тяжелого взгляда Парамонова, заерзал на месте, поспешно говоря:

— Я своему слову хозяин. Как сказал, так и будет.

— Вот и ладно. Я ведь фокусов не люблю. Да и родителя моего ты тоже знаешь.

— Кто же не знает Игната Прокофьевича.

Федор опять налил водки, задумчиво выпил и принялся за окорок.

— И мне ждать нелегко, Егор Саввич. Сам видишь, живу точно зверь, забился в нору, от людей хоронюсь. По месяцам в бане не моюсь. А когда последний раз бабу обнимал уж и не помню. У тебя вот и дом, и семья, внука ждешь, а у меня — ничего. А время-то идет, бежит время… Завтра я ухожу, Егор Саввич. Не скоро теперь увидимся. Но вести подавать буду и ежели понадоблюсь — знаешь, где меня найти.

Они поговорили еще немного, и Сыромолотов стал собираться в обратный путь. Федор проводил его до реки. Восток уже подернулся розовой дымкой. Звезды бледнели и гасли. Неуверенно подавали голоса первые проснувшиеся пичуги. Над Черемуховкой поднимались хлопья тумана, цеплялись за прибрежные кусты.

— Бывай здоров, Федор Игнатьич, — старший конюх бросил в лодку пустой мешок. — Да будь осторожен, отчаянная голова.

— Не тревожься, Егор Саввич, — усмехнулся Парамонов, а про себя подумал: «если что со мной случится — ты первый обрадуешься». — Парамоновы живучие. Взять их не просто.

— Будешь слать батюшке весточку, поклон от меня низкий.

— Передам. А ты за раба божьего Федора не забудь помолиться.

— Уж это обязательно. Да, чуть не забыл, Федор Игнатьич. Ты Сморчку-то не больно доверяй. Совсем из ума выжил старикашка. Как бы не сболтнул чего лишнего.

— Полно, Егор Саввич, не знает он ничего такого.

— Э, не знает. И я так считал до времени. Он хитрый. Говорю: будь осторожен.

Егор Саввич шагнул в лодку и, уперев весло в глинистый берег, с силой оттолкнулся. Быстрое течение понесло лодку к Зареченску.