Огонь и ветер
Шрифт:
Их всех пустили…
— Господи, как же ты нас напугал, — с упрёком сказал Скрипач. — Почему ты не сказал сразу?
— Потому что он псих, — проворчал Кир. — Драть тебя некому… было.
— Не ругай его, — попросила Берта. Тоже подошла, села рядом. — Ит, как это произошло?
Их всех пустили, а это значит…
— Произошло, по всей видимости, именно так, как он сказал, — заметил Ри. — Ит, ну зачем? Зачем было врать, что только рука?
Их всех пустили, а ведь ты знаешь, когда пускают всех. Это значит…
Он
Огромная радость и огромное горе стояли сейчас столь близко, что он не мог даже осознать, где кончается одно и начинается другое. Вот они, все, здесь. Вся его семья, за каждого из которой он с легкостью пошёл бы на смерть, и шёл, когда было нужно, и не задумывался, что может быть иначе. Вот они, все, и можно смотреть на каждого, и каждый дорог, и в эту секунду каждый — рядом, совсем близко.
Но…
Их всех пустили, а всех пускают только в одном случае; и он слишком долго в этом всём жил, и слишком часто с этим сталкивался, и он-то знает, когда пускают всех.
Их всех пустили, потому что он умирает.
Он умирает, и поэтому нет боли, и они все оказались здесь.
Как же обидно…
И как горько от того, что совершенно нет времени, чтобы обнять каждого, чтобы сказать каждому, что он их любит…
Горло сдавило.
— Ты чего? — спросил Кир. — Псих, ты что?
Ит всхлипнул. Из глаз покатились слёзы. Как же так!.. Я всего-то просил, всего-то — сутки!.. И… почему…
— Я… умираю, да?.. — спросил он.
— С чего ты это взял? — опешил Скрипач. Очень натурально опешил, надо сказать. Кто-то другой, возможно, и поверил бы. — Родной, нет! И не думай даже!.. Ты что?
— Марку с Натали пришлось повозиться, но починили тебя отлично, всё в порядке, — Берта попробовала улыбнуться. Не получилось. — Левую почку, правда, удалили, но её можно пересадить через полгода, мы уже оплатили, клан даже дал часть денег на трансплантацию.
Ложь.
Тоже ожидаемо.
Сейчас они врут, чтобы ему было лучше, но как объяснить, что врать не надо, что он понял правду, и что от этой лжи лучше не станет.
Вот Фэб… спасибо ему. Он хотя бы не врёт, как остальные. Стоит неподвижно, опустив глаза, и молчит. Он знает, что это низко — врать тому, кто умирает, но он, если бы захотел, нашёл бы слова, правильные слова, от которых действительно стало бы легче…
…но он не хочет.
— Говорю же, псих, — Кир улыбнулся. — Умирать собрался, посмотрите на него.
«Как же я скучал по твоей улыбке, скъ`хара…»
— Нет, ну какая мразь эта Орбели. — Взгляд Берты потяжелел. — Поймаю — придушу своими руками.
— Не надо, — попросил Скрипач. — С её точки зрения, мы действительно виноваты… и не нам её судить.
— А кому? — зло спросил Ри. — Если не нам, то кому?
«Не ссорьтесь, — с тоской подумал
Слёзы бежали, не останавливаясь, он попробовал повернуть голову, чтобы вытереть их о подушку, но подушки под головой не оказалось, это был мягкий выступ изголовья.
— Успокойся, — попросил Скрипач. — Ну что ты, действительно. Сейчас поспишь, а когда проснешься, всё будет гораздо лучше, поверь.
Поспишь?
Нет!!!
Только не это!
«Сон — это смерть, а я не могу сейчас, не хочу, не надо!
Задача, как же задача?!
Я не успел…»
Его затрясло, дыхание стало заходиться от ужаса.
— Эй, — с тревогой позвал Кир. — Ребята, что-то не то.
— Берта, вызови Марка, — приказал Скрипач, оборачиваясь.
Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет…
— Что ты ему сказал, мразина? — Кир смотрел на Фэба взглядом, не предвещавшим последнему ничего хорошего. — Это с ним сейчас из-за того, что ты ему сказал? Что ты молчишь, Эн-Къера? Я посмотрю запись в комнате, и молись, чтобы в этой записи не было чего-то ещё, кроме «привет, я тоже скучал»…
«Пожалуйста, не надо, я же умираю, остановитесь, господи, пожалуйста, что я натворил, и как это исправить, когда умираешь, я не успел, не успел…»
— Вы Марка вызвали?
— Они сейчас будут…
А теперь — один-единственный вопрос, да, Биэнн Соградо Ит? Один вопрос — как ты из могилы будешь теперь что-то пытаться делать, да ещё и решать какие-то задачи?.. Что ты будешь делать с этим всем, в чём вы оказались, с этой ситуацией, с этой правдой, которую вы узнали? Что ты будешь делать, если сейчас семье есть скоро станет нечего, и прежде всего надо решать проблемы внутренние, а не глобальные? Где та зацепка, которая позволит развернуть всё как-то иначе и даст возможность…
Это была последняя осознанная мысль. А после неё мир начал обретать уже знакомую полупрозрачность, и в ней осталась лишь тишина и горе, от которого не было спасения.
— Уже девять дней. Марк говорит, что физически он в норме. Но что у него с головой, понять не может вообще никто, — Берта говорила со своей приятельницей и ученицей из клана. Говорила на русском, в клане это считалось правилом хорошего тона. — Марусь, это ужасно. Это просто ужасно, и мы не знаем, что делать. Ну, конечно, дежурим по очереди, лечение оплатили, да… Мы даже не хотим думать про это. Марусь, он девять суток не спал, и вообще ничего не действует!.. Вообще ничего, понимаешь? Да, обращались, а толку-то… Никто ничего не может понять. Я… я не могу. Передай, что я пока отменяю занятия… да… Скажи, что у нас беда. Спасибо, дорогая моя, спасибо… если… Да… Я стараюсь, мы все стараемся, но от нас тут ничего не зависит. Да, дай бог, ты права. Спасибо тебе…