Олеко Дундич
Шрифт:
— Ревнуешь? Думаешь…
— Ничего не думаю. Если любят и клянутся в верности, то так не поступают!
Все объяснила вернувшаяся с концерта Надежда Ивановна Буденная. Буденные жили в одном доме с Дундичами и дружили семьями.
Надежда Ивановна рассказала о собрании в театре, о том, как после выступления Буденного, тепло говорившего о Дундиче, мужчины, женщины жали герою руки, обнимали, целовали.
— Оттого и след остался на лице, — сказала Буденная. — Тут, Марийка, не ревновать — радоваться надо. Твоего мужа все любят, а он тебя — больше всех на свете.
Кусочек
В тот день, когда в семью советских городов был возвращен Воронеж, Ленин, пристально следивший за битвой на Южном фронте, выступил в Москве перед слушателями Свердловского коммунистического университета, уходившими на фронт.
— Победа под Орлом и Воронежем, — заявил Владимир Ильич, — где преследование неприятеля продолжается, показала, что и здесь, как и под Петроградом, перелом наступил. Но нам надо, чтобы наше наступление из мелкого и частичного было превращено в массовое, огромное, доводящее победу до конца.
Ленинские слова о массовом, огромном наступлении были подхвачены бойцами конного корпуса. Преследуя белую конницу, буденновцы вышли на другой берег Дона. Впереди лежала Касторная — крупный железнодорожный узел, расположенный на стыке двух белых армий — Добровольческой и Донской. Сюда устремились красные конники.
Накануне решающих боев в село Стадницу, где находился штаб корпуса, прибыл всероссийский староста — Михаил Иванович Калинин. Из Воронежа на фронт он отправился вместе с председателем ЦИК Украины Григорием Ивановичем Петровским. Ехали без охраны. В нескольких километрах от штаба корпуса их остановил конный разъезд 6-й дивизии. И гости, и те, кто их остановил, не были уверены друг в друге. Калинин думал: «Не белые ли это?», а бойцам гости показались буржуями, бежавшими из Воронежа к белым.
Когда командиру корпуса доложили о задержанных «буржуях», он приказал привести их. Буденный решил сам разобраться. Да и разобраться было нетрудно: гости предъявили мандаты, подписанные В. И. Ульяновым-Лениным.
Буденный извинился перед Калининым и Петровским за такой нелюбезный прием.
— Не стоит извиняться, Семен Михайлович, — возразил Калинин. — Ваших орлов не ругать, а благодарить надо. Не зная дороги, плохо ориентируясь в обстановке, мы бы легко и к белым могли угодить. Хорошо, что ваши ребята подвернулись. Скажите, не они ли в гости к Шкуро ходили, когда тот в Воронеже был?
— Нет, не эти, другие. С ними Дундич ходил.
— А где он, этот молодец? Только вчера у нас с Григорием Ивановичем разговор о нем был.
Начался разговор в помещении губернского комитета партии. Воронежские товарищи с большой теплотой отзывались о красной коннице, о ее мужественных бойцах и командирах. Когда кто-то из местных партийных работников рассказал об отважном сербе, зарубившем в одном бою две дюжины белоказаков, Григорий Иванович усомнился: «Быть не может!»
Секретарь губкома велел принести подшивку местной газеты «Коммуна». В ней, в номере за последние числа октября, вскоре после освобождения города была напечатана беседа с Буденным.
Представляя Дундича корреспонденту газеты, Семен Михайлович назвал его героем из героев. Тут
«Не крючковщина ли все это, — подумал Петровский. — Да и Кузьма Крючков** был куда „скромнее“: в начале мировой войны он в одном бою убил четырнадцать немцев. Корреспондент же „Коммуны“ пишет, что Дундич зарубил две дюжины. Тут что-то не то!»
— Спросим у Буденного, — сказал Калинин, когда Петровский высказал ему свои сомнения. — Не приписал ли корреспондент комкору и Дундичу то, чего они не говорили, не дала ли «Коммуна» осечку?
Нет, не дала. Буденный это подтвердил. Он только уточнил, что Дундич не всех зарубил: кого полоснул острой саблей, кого из маузера уложил. Об этом он расскажет и расскажут те, кто его в том бою прикрывал. Да вот он и сам — легок на помине. И командир корпуса познакомил гостей с Дундичем.
Людям, не видавшим Дундича, но слыхавшим о его метком сабельном ударе, он обычно представлялся человеком богатырского телосложения. Но перед Калининым и Петровским стоял обыкновенный человек. Он ничем не выделялся среди других конников: ни ростом, ни силой. Более того, Дундич был застенчив, немногословен, зато его боевые дела сами говорили за себя.
Дундич понравился гостям, и они весь день не отпускали его. Михаил Иванович усадил Олеко рядом с собой. Когда принесли самовар, Калинин вынул из кармана завернутый в бумагу кусочек сахару и при всех расколол его на восемь долек.
— Угощайтесь, товарищи, — сказал Калинин. — Чай вприкуску — тоже чай.
Все семь человек, сидевшие за столом, переглянулись: неужели в Москве для всероссийского старосты не нашлось сахара?
— Когда страна голодает, — сказал Калинин, как бы угадывая мысли присутствовавших, — привилегий никому не должно быть. Все в одинаковой мере: председатель ВЦИК и рядовой красноармеец — должны делить тяготы гражданской войны.
После обеда засветло гости уехали в Воронеж.
Их провожали Дундич с группой конников. Только выехали за околицу села, как закапризничал мотор. Машина остановилась в поле.
— Мне говорили, что вы из маузера со ста метров без промаха бьете, — сказал Дундичу Петровский. — Это верно?
— По крупной цели могу и с более дальней дистанции. По мелкой — со ста. Разрешите?
Дундич прицелился и с первого выстрела сбил появившуюся в небе ворону.
— А в воробья, что сидит вот на том столбе, вряд ли попадете, — подзадорил Дундича Петровский.
— Попаду.
— Докажите.
— Попаду при условии…
— Каковы же ваши условия? — спросил Калинин.
— За каждого убитого воробья полушубок.
— Ох и хитер! — воскликнул Калинин. — Он их сотню набьет, а нам расплачиваться! Интересно, зачем одному человеку столько полушубков?
— Я, Михаил Иванович, не за себя тревожусь, а за товарищей: они обносились, а зима, видите, какая? Не сиротская — лютая.
— Эх вы, добрейшей души человек, — похвалил Дундича Калинин. — Понимаю вас, но обещать ничего не могу. Фабрики стоят, топлива и сырья нет. Вот разобьем Деникина, тогда легче дышать будет. Все бойцам дадим, ничего для них не пожалеем.