Операция «Фауст»
Шрифт:
Шпеер вспомнил о «фаустпатроне» Хохмайстера. Он вызвал генерала Леша. Тот приехал немедленно. Рассеянно глядя на карту, рейхсминистр проронил сакраментальную фразу:
– Не кажется ли вам, что отныне нам придется только обороняться?
Леш тактично промолчал. То, о чем решается говорить высший чин, не следует повторять низшему.
– Да, это так, генерал. – Долговязый Шпеер в упор посмотрел на смутившегося Леша. – Мы реалисты, люди технического склада ума, в будущем таких назовут технократами. Эмоции нам ни к чему. Руководит только здравый смысл. Ресурсы исчерпаны. За двадцать дней
Шпеер сел за стол, повертел массивный чернильный прибор из бронзы в виде танка – подарок Фердинанда Порше.
– Пора выпускать «фаусты», – медленно проговорил рейхсминистр.
У Леша перехватило дыхание. Шпеер опять может уличить его в корысти. Безопасней промолчать, но министр все равно узнает. Однако лучше от него, чем от кого-либо другого. Вздрагивающими пальцами он расстегнул замок портфеля и извлек небольшую книжечку в синем мягком переплете, потрепанную, побывавшую во многих руках.
– Что это? – Рейхсминистр брезгливо взглянул на славянские буквы на обложке.
– Советский журнал «Военное обозрение», июльский номер. – Леш открыл страницу, где было напечатано сообщение о «фаустпатроне».
Достаточно было взглянуть Шпееру на точно воспроизведенный чертеж, чтобы понять, о чем идет речь. Желтое лицо рейхсминистра стало покрываться пятнами.
– А это перевод статьи. – Леш положил на стол немецкий текст.
Побелевшими от бешенства глазами Шпеер впился в бумагу.
«На вооружение гитлеровской армии стало поступать новое противотанковое реактивное оружие без отдачи при выстреле с плеча… «Фаустпатрон» первого и второго образцов отличаются своими размерами и формой головной части корпуса мины. Первый образец с гранатой диаметром в 540 мм предназначен для борьбы с нашими танками КВ. 300-миллиметровый патрон второго образца – для борьбы с Т-34… Состоит из двух основных частей: длины кумулятивного действия с хвостовым оперением и трубы-ствола с пороховым зарядом и стреляющим механизмом…»
Буквы запрыгали, стали размываться. Шпеер судорожно рванул узел галстука:
– Как… как русские узнали о «фаусте»?
Покатые жирные плечи Леша приподнялись в недоумении.
Обычно уравновешенный, Шпеер не сдержался, ударил костлявым кулаком по столу, отчего чернильница-танк перевернулась, разбрызгав чернила по сукну.
– Я же приказывал засекретить это оружие!..
– Боюсь, приказ пришел поздней вездесущих русских агентов… Утечка могла произойти только в Розенхейме, но никак не в Карлсхорсте.
– Не хочется обращаться к склочнику Гиммлеру, но придется, – хрипло произнес Шпеер. – Вы же назначьте свою комиссию!
Вобрав в себя воздух, словно собираясь нырнуть, Леш сдавленно проговорил:
– Рейхсминистр, тогда позволю себе сообщить еще одну неприятную весть. Карл Беккер, дядя Хохмайстера, перед тем как покончить с собой, оставил племяннику нечто вроде завещания. Из гестапо передали это письмо мне. Разумеется, о содержании Маркус не знает.
Леш выхватил из портфеля еще одну бумагу, положил ее перед Шпеером. Рейхсминистр стал про себя читать:
«Дорогой
С дубиной, копьем, мечом, штыком, пушкой – оружием все более убийственным – они рвались к чужим землям, стремились поработить соседей. Но прежде чем погнать свой народ на войну, его надо обмануть. Нацисты в этом отношении превзошли всех своих предшественников. Со своими теориями “жизненного пространства” и “естественного отбора” они сочинили миф о всесильности гитлеризма. В первую очередь они уничтожили свободу совести, слова, печати, тайну голосования, навязали массовую систему дезинформации. Заработная плата в нашем рейхе ниже, чем в любой другой развитой стране. Однако изоляция Германии от внешнего мира и гестаповский террор перекрыли немцам возможности сравнивать свое положение с обстановкой в других государствах. Вопреки здравому смыслу, обывателю, то есть нам, стало казаться, будто фюрер осчастливил Германию, ликвидировал безработицу, повел народ к борьбе за сытое будущее. “Немец – самый счастливый человек в мире”, “Сильный правит, слабый повинуется”, “Чем скорее мы уничтожим низшие расы, тем быстрее добьемся руководящего положения. Ради этого нельзя жалеть патронов!”, “Мы больше, чем просто люди, ибо мы – германцы, мы – немцы”… Разве мы не верили этому?
“В России много земли, русские ленивы, тупы и инертны, приходи и властвуй!” И мы, засучив рукава, ввязались в войну с русскими, оторвали немцев от семьи, бросили их в окопы… Ради чего?
Я осознаю, что своим оружием нес горе другим народам. Но ответственность хочу нести не перед судьями, а перед своей совестью. Поэтому добровольно ухожу из этого мира. Не желаю, чтобы и твой “фауст”, как и ракеты Брауна, танки Порше, реактивные истребители Мессершмитта и другое чудо-оружие, нес нацистам победу.
Прощай, Маркус! Когда-нибудь и ты поймешь, что истинный прогресс создают не титанические фигуры, не вожди и партии, не гестаповцы и армия, а простые труженики всей земли. Они работают, они кормят мир и добавляют в сокровищницу человечества крупицы знаний, мыслей, идей. Именно эти миллионы тружеников продолжают человеческий род».
Шпеер отодвинул бумагу, долго молчал. Потом тяжело поднялся, достал из шкафа флакончик валерьянки, выпил с водой из стакана, услужливо поднесенного Лешем.
Поморщившись, он проговорил:
– Письмо я оставлю у себя. Маркус никогда не узнает о нем.
– Но комиссия…
– Комиссии не следует совать нос туда, куда ее не просят… Впрочем, выявит или нет она виновных в утечке информации, все равно я не смогу отстоять перед фюрером «фаустпатрон» Хохмайстера. Скорее я увлеку его идеей ракет «фау» Вернера фон Брауна. Это будет главный козырь в нашей тотальной войне…
Шпеер в эти минуты не предполагал, что ровно через два года окажется на скамье подсудимых Международного военного трибунала в Нюрнберге. В последнем выступлении перед приговором он произнесет иные слова…