Оригиналы
Шрифт:
— Я должна пропустить работу, на случай, если хотя бы одна из них пойдет в ресторан после тренировки, — говорит Бетси.
— Если ты хочешь, — отвечаю я, прежде чем взглянуть на часы, должно быть уже в сотый раз.
Бетси уходит позвонить и сказать, что приболела, а Элла изящно набрасывает одеяло на колени и прибавляет громкости. Она действительно сейчас смотрит: телевизор больше не для фона.
Мои внутренности нервозно бушуют; мне необходимо, чтобы Шон позвонил
Спустя два часа после его ухода девчонки заставляют меня пойти на кухню ради выживания. Мы выбираем для ужина стиль «коктейль-пати»: крекеры со сливочным сыром и перчиками халлапеньо, подогретые в микроволновке куриные шпажки, морковные палочки с ранчо и порезанные фрукты. Мои глаза разрываются от слишком большого количества ломтиков халлапеньо на моём последнем крекере, когда раздаётся стук в дверь, такой слабый, что я с трудом слышу его.
— Что это? — спрашиваю я.
— Дверь? — говорит Бетси.
— Я открою, — предлагает Элла. Но я толкаю её в сторону и бегу по коридору к входу. Как раз перед тем, как я открываю дверь, я осознаю, что ботинки Шона до сих пор здесь, где он их снял.
— Где ты был? — спрашиваю я его, когда мы оказываемся лицом к лицу.
— Снаружи, — говорит он. — Мне надо было подышать воздухом.
— Два часа? — спрашиваю я. — Я думала, ты ушел.
— Нет, — говорит он. — Мне просто необходимо было подумать. Ты не шутила, когда говорила, что нормальная часть моего дня закончилась. Я думаю, что нормальная часть моей жизни закончилась.
— Хочешь вернуться обратно? — спрашиваю я. — Или просто пришел за своими ботинками?
— Вообще-то, я тут ради тебя, — говорит он спокойно. — Но я также забрал бы свои ботинки.
Я вдыхаю соленый воздух и аккуратно вынимаю прядь волос изо рта, пока Шон и я едем, окна опущены, от моего дома. День теплый, но это почти октябрь, так что уже немного холодно; я бы хотела закрыть окно, но я догадываюсь, что Шон всё ещё нуждается в воздухе. Я смотрю на него, стараясь мысленно дергать мысли в его голове с помощью моих глазных яблок.
— У меня миллион вопросов, — говорит он, наконец. Я с облегчением выдыхаю.
— У меня миллион ответов, — говорю я. — Давай, действуй.
— Хорошо. — Он поворачивается в угол и приглушает радио. Затем, заметив мою нервозность, он извиняется и разворачивается к окну.
— Элла была в творческой мастерской в этом году? В начале? — Он смотрит на меня, и я улыбаюсь.
— Ты наблюдателен, — говорю я. — Я провалила тригонометрию и мама поменяла нас местами. Мой первый день был днем, когда я упала в обморок.
— Я так и думал, — говорит он. — Ты была намного круче после того дня. — Он замолкает, затем добавляет: — Я не имею в виду, что Элла
— Да нет, все в порядке, — говорю я. — Я поняла. Спасибо.
— Конечно, — говорит он. — Итак, мой следующий вопрос: почему ваша мама просто не переехала в другую страну, когда вы были детьми? Почему она осталась в Штатах?
— Она не какой-нибудь международный шпион или что-то в этом роде, — говорю я, смеясь. — Она, возможно, просто хотела остаться в стране, которую знает. Думаю, она всерьез полагала, что скрывать нас на виду будет действеннее.
— Вижу, — говорит он, въезжая на автостраду. Он думает несколько секунд. — Хорошо, что насчет вашей системы: почему вы делите день на три части, а не просто выполняете каждый третий день?
— Мы пробовали однажды; это не сработало, — говорю я. — Это очень сложно — держаться в классе, если мы бываем в нём только каждый третий день. И, к тому же, на Юге более жесткие условия подачи документов, это делало всё действительно тяжелым. Здесь всё проще.
Шон останавливается, прежде чем выстрелить другим вопросом.
— Так каково это? — спрашивает он наконец. — Выглядеть в точности как два других человека?
Вопрос один из тех, которые мне никогда не задавали, даже когда я была младше. Это сложно.
— Ну, это в равной степени прекрасно и ужасно, — говорю я.
— Что в этом хорошего?
— Связь, — я улыбаюсь. — Мы действительно близки, и не только эмоционально. Мы друг у друга в диапазоне. Мы можем чувствовать сильные чувства каждой из нас, и время от времени у нас даже имеются одинаковые мечты.
— Это так круто, — говорит он. Я киваю.
— Иногда да, — говорю я. — Как, если я в плохом настроении, они просто знают. Они могут чувствовать, что чувствую я. Они не должны спрашивать. Это приятно — быть понятой.
— Что насчет плохой стороны? — спрашивает Шон, делая резкий поворот. Я понимаю, что сейчас мы у воды.
— Я думаю, что это плохо из-за того, что мы живем одной жизнью, но плохая сторона выглядит как два других человека, чувствующих, что у меня совсем нет своей собственной индивидуальности. Как и нет ничего уникального во мне.
Я останавливаюсь, вспоминая, что Шон сказал ранее.
— Я согласна с тобой, ты знаешь, — говорю я. — О том, насколько моя жизнь запутана.
— Я понял, — говорит он, в тоже время поворачивая на пляж. Он паркуется и выключает зажигание. Он поворачивается ко мне и хватает за руку.
— Послушай, Лиззи, я не собираюсь делать вид, что я не сражен тем, что вы сказали мне сегодня днём. Я собираюсь задать ещё очень много вопросов — и я должен быть честным: я не знаю её, но я думаю, что она слетела с катушек.