Орки
Шрифт:
– Мое копье и моя жизнь твои, мой Вождь. Я принес тебе вести от Тзя и Шаманки. Они живы.
– Ты всегда был краток. Но мои уши хотят знать больше, добавь еще чего-нибудь.
– Ну, лагерь цел, в осаде сидят. Людей мы почти всех увели. Дальним хуторам досталось. Последний весь пропал. Прибежал с него гонец, щенок с Заставы. Предупредил.
– Ворота и Нижние?
– Там Хромой и куча самок и щенков. Наемники пытались взять, но их отбили и они ушли сюда. Здесь мы с ними по лесу и воюем, и теми, что поселки пожгли. Большой поселок удержали. Людей в него собрали.
Я заинтересованно шевельнул ушами. Увидев это, Чуу заторопился, рассказывая.
– Он хороший Старший, а уж из лука, так как дятел по дереву и все в цель. И всегда впереди, смелый.
– Хорошо, пошли гонца к нему.
Обернулся к сидевшим на земле оркам.
– Идем в село на отдых, дозоры к лагерю и Пристани, пусть Чуу покажет, что и где.
У околицы нас встречали засекой и организованной заставой из селян и орков. Старшим оказался кряжистый крестьянин, вооруженый здоровенной жердью с обломком косы на конце. Выйдя вперед, он степенно поклонился и прогудел.
– С возвращением вас, господин. Я Улис, старший заставы. Сотник Даритай сейчас в набеге, пришлых гоняет, к вечеру обещался быть.
– И я рад тебя видеть Улис, открывай засеку, воины устали.
– Всех обиходим ужо, дождались мы вас. Я уж пошлю мальца к нашим хозяйкам, пусть еду готовят, наши защитники вернулись.
Вскоре я сидел в доме старосты и выслушивал его многоречивые повествования о произошедшем в мое отсутствие. Остальной мой отряд сидел по сараям в ожидании кормежки.
– Так вот и живем, господин. Слава богам, не пустили врага в село. А уж с вами устоим несомненно.
– А Олли где, не видно его.
– А он с сотником, как узнал, что с хутором сделали, так и пришел к нему, мол, хочу поквитаться с врагом. Вспомнил, что он стражником раньше служил, вытащил откуда-то копье и ушел к Даритаю. Не один, с ним еще дюжина парней. А мы тут свою стражу сорганизовали. В дозор ходим, на выпас со скотиной и за дровами.
Я прервал снова перешедшего на хозяйственные вопросы старосту, подняв руку.
– Скажи мне, Вилл, почему вы нам помогаете. Мы ведь все для вас одинаковые.
– Да как вы можете такое говорить, - староста не на шутку разволновался, - как можно этих с вами ровнять. Они-то кто - разбойники и убийцы. А наши-то как сражаются. К нам ведь раненых везут, видим мы, что они себя не жалеют, врага сюда не пуская. Их еще от околицы бабы по домам разбирают. Мы-то про вас то орков что знали? То, что охотники врали. А сейчас-то увидели, ну, когти, ну, зубы. Кожа темнее, так я осенью после страды темнее от загара любого орка буду. А мужики у вас справные, работящие. Порядок и закон знают.
– Ты про самок-то ничего не сказал.
Староста покосился в сторону кухни, где гремели посудой и переговаривались женщины его дома и, наклонившись ко мне поближе, прошептал.
– Девки ваши по хозяйству очень справные, молча пашут целыми днями, только тень им нужна, не любят солнца. Так они все ночью добирают. А так-то в работу въедливые страсть. Были бы не такими худыми, прям загляденье а не бабы получатся. А молчу, так это мои узнают, что других хвалил, со свету сживут.
–
– Люди? Две сотни. Полоняне??
– Нет уже. С ними договор, как с вами. Им досталось больше вас. Война. Придут, сами расскажут.
– Да вот, наверное, люди от кочевников бежали, а здесь тоже война, - староста вдохнул и обреченно махнул рукою.
Аааааааа!!!!
Боль накатила огромной волной, накрыв с головой. Купец ощутил свое тело, сразу все и целиком. Все свое избитое, воющее от боли тело. Оно, не слушая своего хозяина, взвыло и, скрипя зубами, стало дергаться, пытаясь уползти от этой боли в мрак гаснущего сознания.
Хрипло зарычав, Купец вцепился в краешек бытия и понимания того, что он жив и должен вернуться. Несколько рук держали его, кто-то что-то гулко говорил, слова отзывались в его голове звенящим эхом, то стихая, то обрушиваясь на его сознание с грохотом подземного обвала.
Он попытался открыть глаза и застонал от бессилия, веки, казалось, стали одним монолитом, на все его попытки только слабо подергиваясь. Как будто услышав его, чьи то руки стали помогать ему открыть глаза, на лицо полилась теплая вода, омывая лицо и даря ему мимолетное облегчение, притупляя боль.
Наконец, со скрипом разодрав глаза, он попытался разогнать яркие пятна, слепящие его и проморгаться. С трудом, но это удалось. Первое, что он разобрал, так это лицо склонившегося над ним Шому Белого. Побитого, потрепанного, с разорванной щекой, но довольно скалящегося на его гримасы.
– Ты жив.
– Помоги подняться.
Купца подхватило несколько рук, и он закусил губу, чтобы не заорать. В очередной раз проморгавшись от ярких пятен в глазах и с трудом справившись с подступившей тошнотой, осторожно осмотрелся, стараясь не шевелиться.
Он сидел на земле, подпираемый с трех сторон его служанками, перед ним стоял на коленях Шому, и маячили у него за спиной еще пара его гребцов. Все были побиты и поранены, заметно загнаны и насторожены. Еще их объединяло выражение искренней радости на лицах.
– Говори.
Шому покивал и подождал, пока Купца напоят в несколько рук служанки лечебным настоем. Покивал головой и начал рассказывать, пока Купец с трудом глотал пережёванное самками мясо кого-то неизвестного.
– Дракон от огня, что бросил тот полоумный щенок как будто выдохнул и разлетелся в щепки, большие и тяжелые. Мы все, что были на барке, улетели в воду, она оказывается бывает такой твердой, - Шому поежился и продолжил, - нам еще повезло, все, кто был в барке, ушли к Темному, когда её как будто сдернуло с воды. У всех, кто оказался рядом, до сих пор болят головы, как после удара дубины. Мы вытаскивали из воды Рвачей, они утонули. Рвачи, для которых вода - дом и Нора. Сильно колдовство людей.