Орлеан
Шрифт:
— Есть там что? — спросил он у своего товарища, сидевшего на корточках и рассматривавшего опилки через большую лупу.
— Есть полувысохшая жидкость красного цвета, — ответил тот, — по виду напоминающая вишневое варенье.
— От тети Моти? А может, это кровь?
— Экспертиза покажет, — уклонился от прямого ответа криминалист.
— Ну и все, дядя Боря, ты пропал, — сказал удовлетворенно человек со шрамом. — Теперь ты не дядя Боря, а голый Вася. Мотать тебе на всю катушку и не перемотать.
— Но вам же сказали,
— А ты думаешь, что я буду ждать какой-то экспертизы? — весело поразился дознаватель. — Пока твои заляпанные кровью опилки уйдут в Барнаул и придут обратно? За кого ты меня держишь, дядя Боря? Я просто тебя изолирую от великого русского народа, и все дела.
— А санкция прокурора? — опять напомнил иллюзионист, который решил не сдаваться и стоять до конца. — Как раз о ней вы и забыли.
— Вовсе нет. Я задержу тебя, предположим, на сутки и посажу в камеру к принципиальным содомитам, где ты и расколешься. Сам на коленях ко мне приползешь и будешь просить одиночку для продолжения своей веселой иллюзионной жизни.
— Опять невозможно, — сказал дядя Боря. — Где вы в Орлеане найдете принципиальных содомитов? Вам их из Москвы придется выписывать, никак не меньше.
Здесь дознаватель Неволин цыкнул зубом, превращаясь в вампира-неудачника и признавая свое временное поражение.
— Да, — пробормотал он. — Пожалуй, ты прав… В Кулунде даже содомитов нет. Дыра дырой.
— Об этом и речь, — согласился с ним дядя Боря Амаретто. — Ну и успокойтесь. Медитируйте на пупок и релаксируйте на пятки. А я давно собирался вас спросить об одной вещи… Вам бандиты голову так сильно нарушили?
— Почему бандиты? Такие же, как ты, иллюзионисты, — ответил дознаватель.
И соврал. Потому что голову ему нарушил нетрезвый отец в далекой юности, разозлившись на что-то и пригнув голову сына к крутящемуся железному колесу, которым они вдвоем обстругивали высушенную вагонку.
Ему нравилось разговаривать с иллюзионистом. Нравились его волосатые руки, нравилась заросшая грудь, выглядывающая из-под бухарского халата, но дядя Боря был человеком с Востока, нездешний, пришлый и чужой, хоть артист. А людей с Востока дознаватель Неволин недолюбливал, полагая, что именно они отделяли его соотечественников от социальной жизни, и с этой проблемой надобно было что-то делать.
— По-моему, мы можем договориться, — сладко предложил фокусник и сделался нежным, как кусочек бархата.
— О чем? — устало поинтересовался Неволин. — Тебя подозревают в перепиливании людей. Не в иллюзионе, дядя Боря, а в самом заскорузлом реале. И что я могу с этим поделать?
— Смириться, — предложил иллюзионист. — Это
— Какая, к черту, карма?! — возвысил голос дознаватель, по-видимому, потеряв терпение. — За последнее время в городе бесследно пропало около тысячи человек: Битюцких Надежда Савельевна, Мясопустов Валентин Степанович… — Он начал загибать пальцы на правой руке. — Карлмарксштадт Григорий Евсеевич… И половина из них была на твоем иллюзионе!.. Да что с тобой говорить! Теплые вещи готовь и закрывай свою лавочку. Баста. Иллюзион окончен. Россия — для русских, — добавил он машинально.
— Нет, — в испуге пробормотал дядя Боря. — Россия — для иностранцев. Ты неправильно говоришь.
— А перепиливать на сцене гражданку Битюцких Надежду Савельевну — это правильно?! — вскричал Неволин.
— У меня две девушки находятся в разных ящиках, причем одна — карлица, а я делаю вид, что перепиливаю. — И дядя Боря в доказательство своих слов вручил дознавателю пилу. — Разве этой туфтой можно кого-нибудь перепилить?
Неволин потрогал рукой незаточенные зубья, испачканные в чем-то красном. Спросил у криминалиста, сидевшего у его ног:
— Варенье это или кровь?
— Все может быть, — ушел от ответа криминалист. — Решительно все.
— Это тигр у нас лапу вчера поранил, она и накровила, а совсем не гражданка Битюцких, — объяснил Амаретто.
— Но ведь у тебя был мотив ее перепилить. Железный мотив. Битюцких была твоя любовница, об этом все знали, и она тебе надоела. И жена твоя, не к ночи будь помянута, закатывала в юрте истерику и била бубном себе по голове, разве не так?
— Это я в юрте живу, а не она, — поправил дядя Боря дознавателя. — Для жены я снимаю комнату в частном секторе. И потом… Да разве у меня только одна любовница, товарищ Неволин? — прошептал он интимно.
— …И карлицы? — поразился дознаватель от страшной догадки.
Здесь дядя Боря сделался пунцовым, хотя восточные люди если и краснеют, то краснеют изнутри, и этого никто не видит.
— Они сами… — пробормотал он, — сами захотели, чтобы их распилили.
— Тысяча человек?!
Иллюзионист смолчал.
— Так… Надоела мне эта баланда! Собирай кровь и отдавай на экспертизу! — приказал Неволин криминалисту.
Тот поддел опилки специальным совочком и заложил их в целлофановый пакет.
— …Я сейчас… сейчас все покажу, не уходите, — засуетился иллюзионист. — Доставьте сюда реквизит! — распорядился он униформистам.
— Вася! — услыхал Неволин чей-то голос за спиной. — Василий Карлович!..
Дознаватель оглянулся. В глубине темных рядов как призрак оперы, как тень Командора стоял хирург Рудольф Белецкий. Под правым глазом у него краснел большой фингал, ссадина над бровью была заклеена пластырем.
Неволин подошел к нему и молчаливо подал руку.
— Есть проблема, Вася, — прошептал Рудольф Валентинович.