Орлеан
Шрифт:
— Именно. Мы такие. Где сядешь, там и слезешь; плюнь в глаза — Божья роса… В общем, не съешь, а выплюнешь.
— А буква «М» на входе, — прервала дотошная Лидка эскападу своего кавалера, — это ведь от мужского туалета?..
— Значит, она опять перевернулась! — расстроилась кормящая мать. — Я сейчас не могу пойти… А вы, когда будете уходить, переверните букву наоборот.
— И что тогда случится? — поинтересовался Белецкий.
— А вы сами догадаетесь, — ушла секретарша от ответа. — Значит, что передать экзекутору? Как звать-то вас?
— Скажите,
— Скажите, что была чета Дериглазовых. — Лидка взяла Рудольфа Валентиновича под руку.
— Это она Дериглазова, а я нет. — И Белецкий вырвался из-под ее крепкого локтя.
Они вышли в мигающий предбанник с детской верой в сердце, что странная ситуация наконец-то разрешена. Там же темпераментная Лидка закатила хирургу звонкую пощечину:
— Это тебе за Мазоха. А это за де Сада!.. — И в довершение она хлопнула любовника по заднице.
Раздался глухой звук, напоминающий тот, с которым падают вниз лопнувшие штаны.
Рудик вытер подбородок несвежим платком, потому что от пощечины у него из носа потекли сопли.
Не сказав ни слова, он пошел на улицу и посмотрел на букву «М», прибитую к двери сомнительного офиса. Взялся рукой за металлический квадратик и перевернул его вверх ногами…
— В самом деле… — пробормотал он. — Вот черт.
Перед ними вместо «М» оказалась «W».
— И что это такое? — не поняла Лидка.
— «Welcome», значит, — объяснил просвещенный врач. — А может быть, и не «Welcome»…
На улице была египетская тьма.
— …Я думаю, после нашего визита все прекратится, — успокоил Лидку Белецкий, когда они подходили к ее дому.
— Что все? — не поняла она.
— Эволюция видов, движение Земли, всемирное тяготение… А твой все копает… — заметил Рудольф Валентинович, имея в виду Игоря.
Землекоп в темноте был похож на привидение. Его спину освещал фонарь на доме, пот катился градом, рубашка прилипала к телу, а он все рыл и рыл, рыл и рыл… Грядка получалась высокой, гигантской — сродни братской могиле. Веселые звезды, перемигиваясь, смотрели с высоты на Игоря, а Бог не смотрел, потому что у него были другие дела.
— Это что, для коллективного захоронения? — спросил Рудик беспечным тоном счастливого человека.
— Да пусть себе роет, чего привязался? — махнула рукой Лидка.
— Не спорю. Он может рыть. Но сперва пусть объяснит, кого он хочет здесь похоронить?
Рудольф Валентинович в одно мгновение сделался липким, сладким и гадким. Эта липкость была не снаружи, она была внутри, от нее сердце прилеплялось к ребрам, а желудок поднимался к мозгам. Впрочем, для подобного феномена нашлись объективные основания: Рудик почувствовал нечто вроде ревности. Любить он не умел, но ревновал, тем не менее, всегда, потому что знал себе цену и его задевало, когда эту цену не знали другие.
— Да отвяжись ты, — отрезал довольно внятно Игорек,
— Что? Что ты сказал? — Щека Рудольфа начала дергаться, рука легла на невидимый курок, а где был этот курок, черт его знает…
— Не грузи, — глухо повторил землекоп.
— Хватит, Рудя, отстань, — попросила Лидка, но было поздно.
Белецкий ударил мальчика под дых. Кулак вошел в Игорька, как в физкультурный мат. Землекоп сразу же, без борьбы осел на землю и получил еще удар ногою в лицо.
— Вот сука… Вот тварь! — шептал Рудик, слегка добавив и упиваясь своей бесконтрольной силой.
Взрыв его ненависти был страшен. Игорек пополз на карачках к калитке. Хирург же взял в руки лопату и начал забрасывать его землей.
Калитка под напором упрямого лба отворилась. Мальчик, подобно блуждающему кургану, выполз на улицу.
Где-то залаяла собака. Над озером в фиолетовой тьме показался абрис луны, похожий на лампочку, как если б ее зажгли за тюлевой занавеской.
Белецкий тяжело дышал, не выпуская лопату из рук. Он повернулся к Лидке и на всякий случай кинул в нее землею.
— А ты ведь убивец!.. — пролепетала потрясенная Лидка.
— Да пошла ты к чертовой матери, проститутка!.. — душевно сказал ей Рудольф Валентинович.
Он услыхал, что из дома доносились крики ее запертого сына. И в ответ на них парикмахерша сама зарыдала и стала грызть свой кулак, как неспелое яблоко.
А Игорь, меж тем, решил покончить с собой.
Решение это родилось мгновенно, но готовилось исподволь, потому что в крашеной Лидке была вся его юношеская жизнь, вся забота и страсть, а поношение, которое он только что перенес, не оставляло шансов для последующего уважительного отношения к себе.
Он вышел в земле и крови к берегу озера. Коснулся ступней соленой воды, которая показалась ему неожиданно холодной.
Игорек вдруг понял, что не может топиться в одежде. Разделся догола, отлепляя от себя майку и трусы, как если б они были намазаны клеем. Сначала прорезал, всхлипывая и задыхаясь, мелководье. Когда вода достала его живота, кинулся в глубину топориком. Рассек лбом волну, открыл рот под водой, пытаясь вдохнуть, чтобы сразу захлебнуться и кончиться тут же.
Ему показалось, что он находится внутри прохладной перины. Вода, тяжелая и густая, вытолкнула его на поверхность, как язык выталкивает из гортани застрявшую кость.
Он попробовал еще раз… Нет, бесполезно. Озеро как батут подбросило его прямо к луне.
…Он выбрался на берег, дрожа от нервов и невозможности совершить самое простое дело.
— Даже и не думай, — донесся с берега чей-то ласковый голос. — Здесь сто двадцать граммов соли на литр воды. Утонуть невозможно.
Игорь поднял голову. На берегу стоял какой-то незнакомый аристократ неприметной наружности. Кажется, с сигарой в зубах. Подробнее его наружность утопленник не рассмотрел.
Человек помахал ему рукой и скрылся из вида.