Орлеан
Шрифт:
Рудольф Валентинович вошел в свои апартаменты уже успокоенным, обретшим прежнее лицо иронического стоика, готового ко всему и не жалеющего ни о чем.
Первым делом он заглянул к отцу. Тот спал, широко открыв рот и выпуская из себя смрадное дыхание старого человека.
Рудик потрогал простыню и нашел ее еще более влажной, чем она была двумя часами раньше. Тяжело вздохнув, он подумал о том, что медицина бессильна победить пролежни, бессильна победить смерть, бессильна вообще сделать нечто, что выходило бы за рамки обыденного. Да, он считал себя обыденным человеком. Когда-то в молодости он заходил в ванную и видел
Рудик скинул с себя грязную рубашку.
Пошел на кухню, намереваясь вскипятить чайник, но, вертанув кран, обнаружил его совершенно мертвым. Из него выпала только одна ясная капля воды, похожая на слезу замученного святого, и кран издал священный звук «ом», как написал однажды один барнаульский поэт.
— Ага… — пробормотал Рудик, неосознанно подражая ассистентке-ветеринару, — ага…
Он вспомнил, что сорвал резьбу перед уходом к Лидке Дериглазовой и сам же перекрыл в квартире воду.
Несмотря на поздний час, впихнул телефонный шнур в розетку и накрутил номер коммунальной службы.
— Диспетчерская? Это из сороковой. У меня кран издох на кухне. Ну да, дом шесть, квартира сорок. Белецкий Рудольф Валентинович… Только завтра? Ну черт с вами, пусть завтра…
Повесил трубку и некоторое время отупело смотрел в стену. Заглянул в пустой холодильник. В нем, кроме зимы, находилась пластиковая бутылка початого кваса.
Он отвинтил крышку, отпил из горлышка, скривился и выплюнул коричневую жижу в раковину.
В дверь позвонили. Рудик вздрогнул, потому что время было позднее и он никого не ждал.
Но, тем не менее, смело открыл дверь, чтобы его никто не назвал трусом, прежде всего он сам.
На лестничной площадке стоял мужичок в короткой остриженной бороде и войлочных ботинках на молнии. Выражение его обветренного лица было настолько добрым, что сразу закрадывалась тяжелая мысль: а уж не гуманист ли он? В руке он держал походный чемоданчик из поддельной кожи, на голове носил выцветшую жокейку с надписью «Born in the USA». В целом это выглядело привычным. Единственной странностью в его облике была, пожалуй, длинная палка в левой руке с загнутым носиком, напоминавшая хоккейную клюшку.
— У вас краны текут? — спросил он душевно, делая в слове «краны» ударение на последнем слоге.
— У нас… — откликнулся в замешательстве Рудольф Валентинович, скользнув взглядом по его руке, на которой синела
— Ночами работать удобнее. За это сверхурочные платят. И потом, завтра — всегда неизвестность, ведь так? — Бородатый слесарь лукаво подмигнул ему, и матовые глаза его зажглись новым сполохом утробной доброты.
— Что ж… Заходите, — разрешил Рудик, опрометчиво пропуская его в квартиру.
Какое-то волнение подкатило вместе с кровью к голове. Что-то здесь было не так, но что именно настораживало в слесаре, этого Рудик не понял. Может быть, короткая интеллигентская бородка полярника, но мало ли полярников сновало кругом, особенно в Кулундинской степи, когда в январе морозы зашкаливают за минус тридцать?..
— Здесь… На кухне, — пробормотал хозяин. — Ботинки можете не снимать, у меня все равно грязно. А палку оставьте у двери. Кстати, что это за палка? Она у вас какая-то странная.
— Это клюшка для гольфа, — объяснил слесарь и, все-таки сняв ботинки, прошел на кухню.
— Я так и думал, — с готовностью подтвердил Белецкий, равнодушно прислушиваясь к тому, как его сердце сделало неритмичный сбой и провалилось куда-то к кишкам. — А для чего она здесь нужна, ваша клюшка для гольфа?
— Колоть орехи. Защищаться и наступать. Добро должно быть с кулаками, ведь правда?
Рудольф Валентинович кивнул, хотя и не разделял подобной точки зрения, потому что не разделял вообще никакой точки зрения. Сама точка зрения была слишком мелка для его широкой натуры, а от сентенции слесаря повеяло чем-то пыльным и полузабытым — какой-то «Литературной газетой», которую в свое время выписывал интеллигентный отец, дискуссиями о морально-этическом и литературно-типическом… В общем, нервы Белецкого от всего этого сдали еще больше, и Рудик приблизился к состоянию прострации.
А гость тем временем подошел к раковине. Он был без носков, и ногти на его пыльных ногах оказались аккуратно подстриженными и покрашенными в розовый цвет.
— Этот? — спросил он, имея в виду кран.
— Ну да, — беззаботно подтвердил Рудик, стараясь искусственным оптимизмом подавить внутреннюю нескладуху. — А вы как… вашей клюшкой деретесь, что ли?
Слесарь, не ответив, открыл кран. А потом его закрыл. Снова открыл и снова закрыл.
— А про немецкий клуб забыли? — напомнил он. — Что открылся две недели назад? Там сделана первая в Кулунде площадка для гольфа.
— Так вы немец, — облегченно выдохнул Белецкий. — Я тоже немец, но не клубного типа.
— Можете звать меня Эрни, — разрешил слесарь. — Мать моя была протестанткой-девственницей, отец — заядлым охотником. В день совершеннолетия он подарил мне ружье, а мать — толстую Библию. В ней было все за исключением Иоанна Богослова. И мне это показалось странным. Библия без Апокалипсиса… разве такое может быть? В чем же тогда смысл духовной жизни, если в ней отсутствует Судный день?
— Не знаю. Не интересовался, — ушел от ответа хирург, потому что влезать в эту тему ему показалось дурным тоном. — Девственница была вашей настоящей матерью?
— Возможно. Я как-то и не думал об этом. Девственность слишком легка для нашего тяжелого мира. Она улетучивается в стратосферу и парит выше всех облаков.
— Так что же насчет моего крана? — напомнил Рудик о наболевшем, земном.
— Воду, что ли, перекрыли?
— Перекрыл.
— И правильно сделали. — Слесарь вынул из чемоданчика ключ и начал вертеть им заскорузло-присохший кран. — Помните, как написано в одной древней книге? «Во время танго она терлась о его пах своим горячим выпуклым животом. Но под платьем оказалась такой же перезрелой, как и была снаружи…»