Остров
Шрифт:
Улыбнувшись своей невысказанной шутке, Уилл спросил иронически:
— Мэйтхуна, наверное, изучается в школе?
— Да, в школе, — бесхитростно подтвердила Радха, что значительно убавило раблезианский пыл ее собеседника.
— Мэйтхуну изучает каждый, — добавил Ранга.
— И когда же начинается обучение?
— Почти в одно время с тригонометрией и общей биологией. То есть в пятнадцать лет или пятнадцать с половиной.
— А потом — после окончания школы и вступления в брак, если только браки у вас существуют?
— О, конечно же, конечно же, существуют, — уверила его Радха.
— И вступившие в брак практикуют мэйтхуну?
— Не все, разумеется. Но очень многие.
— Постоянно?
— Да,
— А те, кто не хочет иметь детей, но желает внести в свои отношения некоторое разнообразие — как им быть?
— Они применяют контрацептивы.
— А контрацептивы у вас доступны?
— Доступны!.. Контрацептивы у нас распространяются правительством. Свободно, даром — правда, они оплачиваются из налогов. Почтальон в начале каждого месяца приносит тридцать штук — запас вполне достаточный.
— И дети не появляются?
— Только по желанию родителей. В каждой семье не более трех, а некоторые ограничиваются двумя.
— В результате чего, — Ранга вернулся к своей педантичной манере, — наше население увеличивается менее чем на треть процента ежегодно. Тогда как в Рендане прирост столь же велик, как и на Цейлоне: почти три процента. В Китае мы видим два процента, в Индии — один и семь десятых.
— Я был в Китае всего месяц назад, — сказал Уилл. — Ужасающее впечатление! В прошлом году я провел четыре недели в Индии. А до Индии посетил Центральную Америку, где прирост еще больше, чем в Рендане и Цейлоне. Бывал ли кто-нибудь из вас в Рендан-Лобо?
Ранга кивнул утвердительно.
— Всем, кто переходит на последний, шестой курс, где изучается современная социология, необходимо провести три дня в Рендане. Это помогает уяснить, что такое внешний мир.
— И что же вы думаете о внешнем мире? — поинтересовался Уилл.
Юноша ответил вопросом на вопрос:
— Когда вы были в Рендан-Лобо, вас водили на окраины?
— Напротив, они всячески старались отвлечь меня от посещения трущоб. Но мне удалось улизнуть.
Улизнуть ему удалось, вспомнил Уилл, когда они возвращались в гостиницу со сквернейшего вечера с коктейлем в министерстве иностранных дел Рендана. Там были все, кто представлял из себя что-либо. Местные сановники в мундирах с медалями в сопровождении супруг — в драгоценностях, в платьях от Диора. Все важные иностранцы — дипломаты, английские и американские нефтяные магнаты, шесть представителей японской торговой миссии, дама-фармаколог из Ленинграда, два польских инженера, турист из Германии, который приходился кузеном Круппу фон Болену, загадочный армянин, представлявший очень важный финансовый консорциум в Танжере, сверкающие победными улыбками, четырнадцать чешских специалистов, которые в прошлом месяце привезли морским путем танки, пушки и пулеметы от «Шкоды». И вот эти люди, говорил он себе, спускаясь по мраморным ступеням Иностранного управления на мостовую Площади Свободы, — вот эти люди правят миром. Нас почти три миллиарда, оставленных на милость тысяче-другой политиканов, магнатов, банкиров и генералов. Вы — цианид земли, а цианид никогда, никогда не потеряет своей силы.
После блистательного вечера с коктейлем, после веселья и ароматов канапе и обрызганных шанелью дам, переулки за новехоньким, только что построенным Дворцом Правосудия показались особенно темными и шумливыми; а те несчастные, которые нашли приют под пальмами улицы Независимости, были позабыты и Богом и людьми куда более, нежели тысячи бродяг, лишенных крова и надежды, что лежали вповалку, будто мертвые, на улицах Калькутты. Уилл вспомнил маленького мальчика — крохотный скелетик с огромным, как горшок, животом. Малыш был в синяках и дрожал; он свалился со спины сестренки, которая была немногим старше его.
Уилл поднял
— Начинают с прекрасных вещей: выхаживают младенцев, лечат больных, следят, чтобы стоки нечистот не попадали в воду, но к чему все это приводит? К распространению убожества, причем сама цивилизация оказывается под угрозой. — Уилл усмехнулся саркастически. — Одна из вселенских проделок, до которых Бог так охоч.
— Бог здесь ни при чем, — возразил Ранга, — и вселенная тоже. Это дела рук человеческих. Разве они существуют с тою же необходимостью, что и земное притяжение или второй закон термодинамики? Нет, они случаются лишь потому, что люди не умеют предотвращать их. Здесь, на Пале, мы не допускаем подобных «вселенских проделок». При отличных санитарных условиях почти на протяжении века у нас не наблюдалось ни перенаселения, ни убожества, ни диктатуры, А причина проста: мы предпочитаем действовать разумно и реалистически.
— Как вам это удается? — спросил Уилл.
— Умные люди всегда поступают как должно, — сказал Ранга, — но без удачи не обошлось. Ведь Пале, надо признать, неслыханно повезло. Во-первых, остров никогда не был ничьей колонией. Рендан имеет великолепную гавань. Это способствовало вторжению арабов в средние века. У нас нет гавани, и потому арабы не смогли до нас добраться. Мы так и остались буддистами и шиваитами, и при этом — агностиками-тантристами.
— Следовательно, вас можно считать агностиком-тантристом? — поинтересовался Уилл.
— Да, с приправами из махаяны, — уточнил Ранга. — Однако вернемся к Рендану. После арабов его заняли португальцы. А остров Пала продолжал оставаться независимым. Ни гавани, ни португальцев. Ни католического меньшинства, ни ведущей к ужасающей нищете перенаселенности, что якобы является Божьей волей, ни последовательного противостояния контролю над рождаемостью. Но этим наше везение не ограничилось. После сотни лет португальского владычества Цейлон и Рендан попали в зависимость к Нидерландам, а Нидерланды сменила Англия. Мы избегли и той, и другой заразы. Здесь не было ни голландцев, ни британцев, с их плантациями, трудом кули и экспортом зерна, что привело бы к истощению почвы. Соответственно, никакого виски, кальвинизма, сифилиса, никакого иностранного управления. Мы имели возможность развиваться без иностранного влияния и быть в ответе за собственные дела.
— Вам, безусловно, повезло.
— Но самое удивительное везение, — продолжал Ранга, — состояло в несказанно удачном правлении Муругана Реформатора и Эндрю Макфэйла. Доктор Роберт говорил вам о своем прадеде?
— Всего несколько слов.
— А рассказывал ли он об основании Экспериментальной станции?
Уилл покачал головой.
— Экспериментальная станция, — сказал Ранга, — многое сделала в отношении политики народонаселения. А все началось с голода. До приезда на Палу доктор Эндрю несколько лет проработал в Мадрасе. На второй год его пребывания там перестали дуть муссоны. Зерно было выжжено на корню, водоемы и даже колодцы высохли. Голодали все, кроме англичан и богачей. Люди мерли как мухи. В воспоминаниях доктора Эндрю, известных всем на Пале, есть страницы, где он описывает голод; описания сопровождаются попутными замечаниями. Мальчиком ему пришлось выслушать множество проповедей, и одна из них вспомнилась при виде голодающих индийцев. «Не хлебом единым жив человек», — говорил проповедник, чье красноречие привело к обращению нескольких слушателей. Но без хлеба, убедился доктор, нет ни разума, ни духа, ни внутреннего света; нет и Отца Небесного. А есть только голод и отчаяние, переходящее в предсмертную апатию.