Остров
Шрифт:
"Древнее искусство подслушивания… Суррогатное общение, позорное для подлинного мизантропа. Вот такой я мудак!" — Он прислушался, напрягая слух.
Один голос как будто раздавался ближе.
"…Своими руками. Собственноручно сделанные, — расслышал Мамонт. — Здесь их много, рисует кто попало…" Другой черный пробормотал что-то непонятное.
— Я у одного своего знакомого тоже видел, — продолжал первый. — Есть такой, фальшивый монетчик… Вроде ничего. Неплохо, говорю, нарисовано, только у старика на твоем долларе лицо глупее, чем надо… Пойти
— Скучно здесь, ни кино ни телевизора, — стал слышен другой. — Одна водка да водка…
— Иногда ром.
"И виски рисовое есть, и арак пальмовый, все есть, — мысленно возразил Мамонт. — Всех Тамайа обеспечил спиртосодержащими напитками."
— Привет, — раздался еще один голос. — Что пьете?
"Этот-то откуда? Их в карауле всегда по двое было, — Третий голос встревожил: ничего неожиданного не должно было быть. Мамонт остро почувствовал, где находится. — Знали бы они, что здесь лежит. Вот была бы удача для них. Не удача — целое счастье."
— Яд пьем. Водку, — доносилось из бетонного бункера. Оттуда, из маленького окошка, вылетела бутылка, упала рядом. Овальная рубчатая бутылка из-под бренди, похожая на гранату.
— …Я так понял здесь, на войне главное — спастись, — что-то говорил теперь третий. — Все остальное уже заставляют. Кто-то заставляет, а кто-то выполняет. Кто как, с большим- меньшим желанием. Я то поначалу думал: вот сейчас подвигов наворочу, все здесь исправлю, всех удивлю…
— Некоторые у нас, вроде бы, и сейчас так думают. Даже жалеют, что все закончилось.
"Не только ты это понял. И не только я. Многие. Все это продумано еще до твоего рождения", — мысленно вмешался Мамонт. Втягивая живот и выгибаясь, он пытался избавиться от грязи.
Голоса выпивших звучали громко, третий говорил потише. Что-то Мамонт не слышал и тогда по интонации пытался восстановить в воображении.
— …С бабами завязал совсем.
— Венболезнь что ли?
— Зачем венболезнь. Одной старости достаточно.
— А вот я намерен гужеваться, гулять изо всех сил, пока еще здесь, пока домой не ушли. Здесь все можно купить за деньги. Особенно, если они настоящие, здешние, деньги эти.
— Это у тебя настоящие? — громко хмыкнул другой.
— Только где их взять?
"Правильно, веселись, пока веселье внутри есть. Вот из моего тела уже никаких удовольствий не выжмешь, — напутствовал Мамонт. Опять, по новой привычке, пробормотал это вслух. — Лишен такой возможности в силу возраста."
— …Убитые каждую ночь снятся, — теперь говорил другой.
"И что за сила возраста такая?"
— …Каждую ночь приходят, разговариваем, рассказываем каждый свое…
"Вот и мне тоже."
— И как там, на том свете?
— Лучше вы дурь всякую не курите, и в голову ничего такого лезть не будет. Лучше водки выпить — для мозгов полезнее.
Мамонт теперь, наверное, выглядел как глиняный ком. Как будто в целях маскировки. От лежания на грязной холодной земле разговор черных казался все неинтереснее.
"Еще мизантропом считаюсь".
"Вон он, вон!" — донесся визгливый крик.
Оглушенный Мамонт повалил столб с проволокой, плашмя упал в кусты, пополз наугад. Сзади звонко долбил пулемет Дегтярева. Пули, непонятно густо, будто не из этого, единственного, ствола, летели, рыскали повсюду, каким-то чудом еще не задев его. Оказывается, Мамонт что-то еще соображал, он заметил, что ищет склон — обратный укреплениям черных.
"Кажется, ушел. Опять!"
Еще что-то орал, перекрывая грохот, черный.
Пятница снова сидел на том же месте, возле костра. Дым сносило прямо на него. Оказалось, что он держит на коленях корпус манометра, видимо найденный на свалке — у него он заменял тарелку — и по-восточному, пальцами, запихивает в рот накрошенные побеги бамбука.
Мамонт сел на горячий возле костра, перемешанный с сажей, песок:
— "Чуть-чуть не убили! Совсем немного не хватило. Испугался я."
Пятница молчал.
— "Кого хотели убить? Самого меня. Одна душа осталась и ту отнять хотят!"
Эмалированная, в цветочек, кастрюля на костре постепенно чернела от копоти. Пятница отваривал побеги бамбука, чтобы они лишились горечи.
— "Что-то знакома мне эта кастрюля, такую же я у себя замечал… Вот, Пятница, сколько уже жить не разрешают, а я все живу. Такой вот непослушный."
Мамонт сбоку смотрел на медленно жующего Пятницу, на его непроницаемое лицо. На голове старика была одета некогда модная на острове панама из газеты, гонконгской, с цветными иероглифами. Вблизи иероглифы казались похожими на рассыпанный накрошенный укроп. Плоский профиль, выпуклые веки, слабо натянутая, провисающая внутрь от худобы, кожа.
— "Здесь раньше много пятниц было. Черных таких, маленьких. Перебили их в войну… Вот стал сам с собой разговаривать, и удивительные вещи иногда теперь от себя слышу. Лучше стоять в стороне от людей, важно только с какой стороны. Предпочтительнее всего — сверху. Нам, мизантропам, не грозят некоторые разновидности неприятностей, смерти даже. Я, например, никогда не помру на похоронах какого-нибудь Сталина. Не люблю толпы и не полез бы туда, тем более добровольно."
Оказалось, что в песке у ног Пятницы стоит початая бутылка. Пальмовая водка "Тодди". Пятница налил остатки в опустевший корпус из-под манометра и теперь медленно пил, цедил сквозь сжатые зубы.
— "Здесь нашел?"
Пятница молчал, не отрываясь от своего сосуда. Пил, не говоря ни слова, потом сразу лег на бок и закрыл глаза.
— "Заснул? — Мамонт достал ломтик жаренного кокоса из стоящей в песке скорлупы, ощутил неуместно кондитерский вкус. — Ты мизантроп еще хуже меня. Убежденный."