Остров
Шрифт:
Он даже расслышал невольное уважение в своем голосе.
"Теперь гляжу на солнце вместо часов. Всего лишь полдень." День тянулся неестественно долго после бессмысленно раннего пробуждения, здесь, где его не торопили никакие дела.
Сегодня, очень рано, Мамонт услыхал как кто-то неосторожно шумно идет по лесу и уже засел у тропы с револьвером. Невероятно, но оказалось, что это Пятница. Он сразу заметил, притаившегося за деревом, Мамонта, остановился, что-то забормотал высоким гусиным голосом.
— "Это ты, оказывается, — отозвался Мамонт. —
Пятница вроде бы повторял одну фразу и изображал в воздухе что-то невидимое, разводил руками и будто сыпал на землю несуществующее зерно.
— "Чего это ты от меня захотел? Нету, нету у меня, — на всякий случай чего-то отверг Мамонт. — Ты слишком здесь не ходи, не гуляй, тут мины везде."
Старый кореец продолжал разыгрывать свою пантомиму: изображал, как сыплет что-то в рот, подобрал кастрюлю, стоявшую на примусе, и стал сыпать это же невидимое туда. Постоял, молча глядя на Мамонта, потом повернулся и вместе с кастрюлей двинулся назад, ушел.
"Соль, — запоздало догадался Мамонт. — Совсем по-соседски. Артист! Мимики и жеста… Где-то у меня водилась она, соль, — И глядя на гнилую кучу пальмовой соломы. — А я-то думал, что навсегда закончились все дела. Тут попробуй найди."
Добыча соли из-под этой соломы и доставка ее Пятнице заняли полдня. Значительное по нынешним временам событие. Весь груз соли, серой, перемешанной с золой, уместился в один чей-то старый носок.
Пятница издали был слышен по плотничьему стуку топора. Потом вдалеке, у моря, показался и он сам, худая, но широкая, от этого похожая на плоский каркас, фигурка с тоненькими ручками-ножками.
"В прошлом уходит от берега лодка
Зеленого берега с белым бычком
Жизнь разделилась на две половины."
"Стихи, — на ходу думал Мамонт. — Стихи, они, — концентрация всего, что есть в литературе. Их любят сравнивать с вином, но это не точно. Выдержанные годами и все равно — не вино. Стихи — эссенция. Коньяк, вот. Коньяки стихотворений."
Будто вспомнив, что торопиться в этой новой жизни нелепо, он остановился. Опять был виден другой берег:
"Должны, должны меня там героем считать. Кем же еще. Там я, конечно, уже личность легендарная, мифический герой. Может уже песни сочинили. Как про Че Гевару. Вот бы услышать… Один я остался, знающий кто я такой.
Он был воплощением банальности
В эту больницу ходил, заподозрив триппер
А здесь подобрал копейку
И здесь, и вон там.
А вообще-то там ведь люди. А я не люблю людей."
Оказалось, что Пятница разобрал и без него разваливающийся дощатый сортир. Когда-то Нагана установил его здесь для отдыхающих хиппи. Из ветхих щелястых досок уже стало появляться какое-то сооружение, похожее на ящик, а еще больше — на просторный гроб. В доске, которую обтесывал Пятница, Мамонт угадал весло. По нему стало понятно, что начатое сооружение — это лодка.
— "Дедушка с веслом, — Мамонт сел на корягу, вылезшую из песка и высохшую добела, до костяной твердости. — Сейчас
"Стучи-стучи! — негромко, уже совсем для себя, пробормотал он. — Вдруг и выйдет эта лодка. И появится завтрашний день. Поплывем опять куда-то. Ничего, и на материке жизнь есть."
Срез старого побуревшего дерева сейчас напоминал мясо.
— "Слышь, Пятница, я у тебя угощусь. Вроде как взамен." Мамонт заглянул в кастрюлю, стоящую в остывшей золе. Рис с овощами и бамбуком. Давно не виданная, настоящая правильная еда. — И кто мы такие? Зацепившиеся за жизнь. Зацепились и висим, — От обилия перца прошиб пот. — Теперь, в старости, уже знаю, как надо было и как не надо было жить. И вот живу совсем уже негодной жизнью…"
К счастью Пятница не понимал его, можно было вообразить, что жалуешься самому себе.
— "Жалкие слова и жалкие мысли. Последних не принято стесняться, может поэтому они нам дороже… Как быстро проходит молодость, как рано закрываются винные магазины… Как говорил старина Омар Хайям. Ты то, смотрю, давно живешь: Зимний брал, Ленина видел. Должен понимать…"
Большой сноп рисовых… колосьев?.. стеблей Мамонт увязал веревкой. Стебли эти вместе с корнями он каждый день выдергивал здесь, на брошенных рисовых чеках.
Посреди рукотворного рисового болота теперь чернела широкая полоса свободной грязи, от посевов уже мало что осталось.
"Глаза боятся, а руки делают, — Мамонт забросил на спину сырой травяной тюк. Постепенно возникала, формировалась, новая жизнь, и с этим постепенно возвращались хлопоты. — Иллюзия жизни. Теперь я узнал, почему Тамайа слова "вчера" не понимал. В таких условиях только сегодняшним днем жить можно."
Отсюда был слышен стук топора Пятницы. Так он стучал уже несколько дней.
Мамонт миновал остатки, посеревшей от дождей, бамбуковой ограды. Под ногами стал появляться прибрежный песок, — все гуще, — с окислившимися, будто заплесневевшими, гильзами. Ближе к морю пальмы становились все кривее, все больше клонились в его сторону. На берегу Пятница, сосредоточенно тюкал топором, не обращая внимания на проходившего мимо Мамонта. Куча старых досок постепенно становилась лодкой-плоскодонкой.
Болотная грязь на Мамонте высохла и уже трескалась. Сбросив рисовый сноп, он вошел в море.
— "Вот ты, Пятница, — он оглянулся. — Ты гальюн разобрал, а теперь как будто новый строишь."
Он догадался, что грязную одежду можно было снять. Снял и бросил ее прямо на дно. Лежащие на белом песке лохмотья были отчетливо видны сквозь воду.
— "Когда-то тут стойбище хиппи было, повсюду бабы без трусов ходили. Обильно водились… Колотишь? — Мамонт присел у потухшего очага. — А я вот не любитель работать."