Отцы
Шрифт:
Ты заставляла всех окружающих фотографировать тебя с Темой в обнимку, а потом бесконечно показывать тебе эти фотографии. Ты дарила Теме самое дорогое, например бисерный браслетик или дождевого червяка. И постоянно про Тему разговаривала. Это было невыносимо, в конце концов.
– Можно поговорить о чем-нибудь, кроме Темы? – спрашивал я.
И получал ответ, который получу еще, вероятно, не однажды:
– Нельзя, папа, Тема играет со мной, понимаешь?
Единственным обстоятельством, ненадолго отвлекшим тебя от разговоров о Теме, была трагическая
Поначалу ты не слишком проявляла скорбь по Ангелу, но потом однажды, сидя на горшке, ибо на горшке человека посещают печальные мысли, ты стала раскачиваться тихонько и приговаривать:
– Какая грусть! Какая грусть!
– Ты о чем это, Варенька?
– Я об Ангеле. Какая грусть, что он ушел к своим кошачьим богам и духам кошачьих предков!
– Господи! Кто тебе рассказал про духов кошачьих предков?
– Дед.
Дед у нас материалист коммунистических взглядов и никак не мог рассказать тебе про духов кошачьих предков. Но в четыре года, если тебя спрашивали, кто рассказал тебе что-нибудь сомнительное или научил какой-нибудь шалости, ты всегда валила все на деда, потому что знала, что деда никто не станет наказывать.
Прогулка в лес в тот день сопровождалась разговорами про почившего кота Ангела и про Тему, как же без Темы. Не помню уж, что я врал, отвечая на шквал вопросов о Темином младенчестве и о младенчестве Ангела, однако смерть кота парадоксальным образом заставила тебя заглянуть не в ту бездну небытия после жизни, в которую отправился кот, а в ту бездну небытия, которая предшествует рождению.
– А когда Тема был маленький, я где тогда была?
– Тебя тогда еще не было.
– А когда Ангел нашелся маленьким котенком, я где тогда была?
– Тогда тебя тоже еще не было.
– Как это меня не было? Я была у мамы в животике?
– Нет, тогда тебя даже у мамы в животике не было.
– Как это не было? Где-то же я была. Может, на небе?
– Кто тебе рассказал про небо?
– Дед.
– Ну не знаю, может, и на небе.
– Как там, на небе? – спросила девочка.
– Ну не знаю, наверное, там ангелы.
– Ангелы?! – Ты вытаращила глаза от удивления.
Уверен, что ты представила себе облака и стада котов в облаках.
14
Лето кончилось, вы вернулись с дачи, и начался форменный сумасшедший дом, по которому мы с мамой соскучились, конечно, но еще больше нас соскучилась собака. Едва вы вошли в дверь, собака принялась прыгать лапами на старшего твоего брата Васю, а Вася стал громогласно восклицать:
– Собака, отвянь от меня!
– Собака, привянь ко мне! – кричала в то же время четырехлетняя ты, хватала собаку за уши, каталась на
Когда замученная собака вырвалась наконец от тебя, выпила полмиски воды и спряталась в кустах, ты принялась за кошек. Старшего кота Мурзика ты по обыкновению выбросила в окно, причем не потому, что Мурзик не нравился тебе, а, наоборот, потому, что тебе нравилось смотреть, как кот летит из окна в клумбу. Младшую кошку Мошку ты нацепила на себя в качестве воротника. Родившихся недавно у Мошки трех рыжих котят Вася строго-настрого запретил тебе трогать, и поэтому ты трогала их тайно от Васи. Ты как-то так трогала котят, что котята пищали. Вася отрывался от компьютерной игры, бежал через весь дом, топая ножищами сорок пятого размера, и кричал своим толстым голосом:
– Варя, не трогай котят, они станут злыми!
– А я Мошку трогала всегда, – парировала ты, укутываясь в кошку, безропотно исполнявшую роль воротника, – а она не стала злая.
Вечером перед сном вы с Васей садились вместе за стол и писали, приблизительно так же, как писали письмо родителям мальчика Дяди Федора в мультике о Простоквашине кот Матроскин и пес Шарик. Вася писал маме список канцелярских товаров, которые надо купить ему к началу учебного года: тетрадок общих – пять шт., тетрадок тонких в клеточку – десять шт. Ты же, к вящей ярости брата, аккуратный его список покрывала каракулями.
– Варя, зачем ты в моем списке калякаешь?
– Я не калякаю, а пишу маме письмо!
– Какое письмо! Ты же не умеешь писать!
– Ну я же написала.
– Что ты написала? – Вася злился. – Тут каракули бессмысленные! Ну прочти, что ты написала.
С торжественным видом ты брала листок, внимательно в него смотрела и читала как будто бы:
– Дорогая мамочка, не покупай мне, пожалуйста, никаких кукол и никаких игрушек, а купи мне чего-нибудь сладенького. Какой-нибудь сладенький цветочек.
Разумеется, на следующий день на двух работах работавшая мама не успевала купить Васе по списку тетрадки, но зато привозила тебе коробку рахат-лукума, сделанного из лепестков роз.
По утрам ты приходила к нам с мамой в спальню и начинался час нежности. Ты забиралась под одеяло между мамой и мною. Ты называла это «заблаться в селедку». Забравшись в середку, ты не лежала, однако, на месте ни секунды, а вертелась, исполняла на моей спине классический массаж «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» и целовала маму. Ты говорила:
– Вот в щеки можно целовать, в уши можно целовать, в шею можно целовать, а в губы целовать нельзя.
– Кто это тебе сказал, Варя, что в губы целовать нельзя?
– Дед, – отвечала ты, не просто потому, что всегда валила на деда все сомнительное, а потому, что дед и вправду является поборником асептики, гигиены и пуританской морали.
– Почему это нельзя целовать в губы?
– Потому что, когда целуешь в губы, передается всякая зараза.
– Но мы же с мамой целуем друг друга в губы.