Отель Вавилон
Шрифт:
Королева чаще появлялась в «Клариджез». Он был настолько ей по сердцу, что стал известен как «второй дом королевской семьи». Ей нравилось бывать на устраиваемых там банкетах — в огромных залах, что вмешают полторы тысячи человек. Празднества закатывались столь грандиозные, что проводили их в нескольких помещениях одновременно. Сначала подавали шампанское и коктейли, потом объявляли ужин, и все рассаживались по местам. Если мимо проплывала королева, надлежало встать и поклониться или сделать реверанс. А она выходила и возвращалась четыре или пять раз за вечер. Мы, официанты, должны были тотчас отложить все свои дела, выстроиться в ряд и стоять со склоненной головой, пока она шла мимо нас. К сожалению, наши физиономии расплывались в улыбках. Со стороны это выглядело, наверное,
А принц Филип потребляет лагер или горькое охмеленное пиво. Во времена моей работы в «Клариджез» он предпочитал «Раддлз эль» и коктейль под названием «Серебряная пуля» — смесь джина и лимонного сока. Подается в бокале без ножки, со льдом, крепость убийственная.
Чудаковатость высокопоставленных особ и знаменитостей, которых мне доводилось обслуживать, всегда казалась мне занятной. Кэтлин Тернер, например, была большой любительницей стащить махровые нарциссы. Каждый раз, заказывая после еды кофе, актриса заворачивала цветы в салфетку, прятала их в сумочке и заявляла, что вообще не видела никаких нарциссов. Однажды я поймал ее с поличным, и она подозвала меня:
— Вы заметили, как я убрала их в сумку, так ведь?
— Да, мадам, заметил, — ответил я.
— Но никому не расскажете, правда?
— Нет, мадам, не расскажу.
Я удалился и принес ей еще целый поднос нарциссов. Уходя, она оставила мне пятьдесят фунтов чаевых.
Жаль, не все известные люди столь приятны. Ноэль Галлахер, например, оказался отъявленным грубияном. Помню, как-то в рождественскую пору он заявился в «Лейнсборо» в предпраздничном настроении. Просидел в компании друзей с ленча часов до девяти вечера. Ожидая, когда освободится столик, люди уже выстроились в очередь. Управляющая рестораном сказала Галлахеру, что их больше не будут обслуживать: мол, пора уступить место тем, кто пришел ужинать, и предложила ему перейти с друзьями в бар. На что Галлахер заявил: «Этот столик мой, и мы не намерены его кому бы то ни было уступать». Управляющая согласилась терпеть их еще полчаса, а когда вернулась позднее и снова спросила, не переместится ли компания в бар, Галлахер встал и рявкнул: — Знаешь что? Катись-ка ты на хрен!»
Выплеснув вино из бокала прямо управляющей в лицо, он ушел.
Скверно себя ведут не только знаменитости; случается, сталкиваясь с богатыми и известными, выкидывают фокусы и служащие отеля. Однажды я провожал до номера Мэрайю Кэри. На унитазе в ее туалете сидел техник со спущенными штанами. У меня отпала челюсть. Я просто не поверил собственным глазам. Слава Богу, Мэрайа в эту минуту смотрела в другую сторону. Только когда я вытащил придурка из номера, узнал, что он поклонник Кэри и хотел, чтобы его задница в каком-то смысле приблизилась к ее.
Обвожу зал быстрым взглядом и отмечаю, что звезды сегодня едят в других местах. Подхожу к Андрэ, управляющему рестораном, и спрашиваю, нет ли среди клиентов человека, который подходил бы под описание мистера Мэйсона.
— Синяя рубашка, красный галстук, лысая голова, — говорю я.
Андрэ на взводе. Клиенты за тремя столиками ждут основные блюда, а официант требует, чтобы сначала приготовили кофе на столик для двоих, и намерен лишь после этого нести остальное — кухня в бешенстве. Андрэ и сам обпился кофе, поэтому весь в поту и не в силах сосредоточиться. Мне смешно. Не могу поверить, что здешние официанты до сих пор забавляются былыми проказами.
Когда я только пришел сюда работать, это была любимая шутка: подсунуть Андрэ побольше кофе. У него проблемы с сердцем, поэтому ему вообще противопоказано баловаться крепкими напитками, но по утрам он непременно выпивает два эспрессо. После одиннадцати же позволяет себе исключительно кофе без кофеина. Признаться честно, Андрэ бывает приличной сволочью. Он из тех управляющих, которые, когда зал полностью готов к ужину, тайком убирает со стола вилку и заставляет все еще раз проверить, и если ты не замечаешь пропажу, устраивает тебе встряску. Поэтому-то официанты специально накачивают его кофеином. Когда перед началом ленча или ужина он просит кофе без кофеина, подсовывают ему тройной эспрессо,
Замечаю мистера Мэйсона у дальней стены. Он трапезничает с двумя другими лысыми джентльменами в галстуках. Приближаясь, вижу на их столике красное «Палмер Шато Марго» 1989 года по четыреста пятьдесят фунтов за бутылку. По-видимому, что-то празднуют. Протягиваю записку, мистер Мэйсон театрально извлекает бумажник из кармана брюк. Стою, улыбаюсь и жду, прикидывая: здорово, если достанет коричневую купюру, хотя голубая тоже сойдет. Мэйсон же выуживает из глубин кармана и кладет мне на ладонь пятьдесят пенсов. Так и подмывает перевернуть руку, чтобы монета упала на пол. Но за душой ни гроша, а мелочь, скапливаясь, выливается в какую-никакую сумму.
Возвращаюсь к стойке, должен признать, совсем павший духом. Греет единственное: мысль о скором приезде техасца.
14.00–15.00
В данную минуту в вестибюле относительно спокойно. Лиз постукивает нейлоновыми ногтями по стойке и, причмокивая, сосет мятную конфету из вазы для посетителей. Перед ней паспорта парочки французов, которые только вселились. Подсчитав, сколько женщине лет, Лиз расплывается в улыбке.
— Можешь поверить, что ей сорок четыре? — Обсасывая конфету, она втягивает щеки.
— Знаешь, я ее не рассмотрел. Когда вернулся из ресторана, они уже шли к лифтам, — отвечаю я. Звуки, раздающиеся изо рта Лиз, действуют на нервы не меньше, чем стук ногтей.
Сумки французов все еще стоят перед стойкой на блестящей багажной тележке. Ни Джез, ни Дейв не горят желанием тащить их на четвертый этаж. Ведь если американцы славятся щедростью, то французы на чаевые довольно скупы.
Впрочем, «глубокие карманы, но короткие руки» не только у них. Еще у итальянцев и, безусловно, у испанцев и греков. Японцы прижимистостью не страдают, а русские тем более: внезапно получив доступ к большим деньгам, они как будто ничего не могут с собой поделать — так и сорят ими. Но особо дорогие гости в отеле, конечно, арабы — им рады больше, чем американцам. Для ребят из стран Персидского залива деньги и редкое виски — все равно что вода. Помню, в гостинице, где я работал прежде, одна девица получила билет первым классом до Индии и обратно за то, что была очень любезна с постояльцем из Саудовской Аравии. Консьерж немного разозлился: его наградили всего лишь наручными часами стоимостью чуть более пятисот фунтов. Такая вот встает проблема, когда в отеле появляется щедрый богатей: мы как один вдруг превращаемся в жадин. Сегодня все, кто планировал увильнуть от работы, прослышав про техасца, потихоньку подтягиваются.
Смотрю на часы и улыбаюсь. На кухне до сих пор кипят страсти: клиенты все еще заказывают основные блюда, однако приближается время, когда вновь заявит о себе талант главного кондитера.
У меня был друг, тоже кондитер. Странный они народ. И по-моему, почти всегда под кайфом. Во всяком случае, этим отличался мой приятель. Кондитеры работают в отдельном помещении. Там прохладно, потому что в тепле могут растаять продукты, и спокойно — труд на редкость кропотливый. Если шеф-повар — художник, то главный кондитер ни дать ни взять гравер. Он не шумит и не взрывается. Те, с которыми меня сводила судьба, — все как на подбор тихони, интроверты и педанты, могут часами вырезать в глазури розу. И умеют сотворить сахарную корзину или впрыснуть в пирожное крем через отверстия, о существовании которых ты и не догадаешься. Остальные работники кухни на кондитеров внимания не обращают, но отдают им должное во время пятичасового чая. К этому моменту результат их труда уже красуется на тележке для сладостей, а его название появляется в десертном меню. В ресторане, который придерживается давнишних традиций, типа нашего, это старомодный шоколадный пудинг; в «Гранд Маринере» — для более прогрессивных клиентов — предлагают фрукты и ягоды в сладком креме.