ОТЛИЧНИК
Шрифт:
– Она просто не привыкла работать, – огрызнулся он. – Да и такого материала, о котором она говорит, у нас нет.
Через день я поймал Тамарку на прежнем месте, и снова заговорил о работе. Она призналась, что солгала мне и открыла настоящую причину, состоящую в том, что ее при раскройке материала принялись щипать за филейные места. А мне не сообщила об этом сразу лишь только потому, что там работают мои друзья, и она не хотела нас ссорить. «Там обстановка совершенно невозможная для нормального труда, атмосфера всеобщего приставания».
Тамарка, действительно, была соблазнительна и говорила
В очередной раз я говорил с Тамаркой, убеждал ее бросить мошенничество, прекратить лгать по всякому поводу и заняться нормальным делом. Девчонка она была не глупая, здраво мыслила, хорошо говорила, был у нее свой, очень интересный взгляд на мир. Она обещала подумать над моими словами, но при этом лукаво улыбалась
– Да что я – нянька тебе? – психанул я. – Сама себе дорожку выбрала и пропади ты пропадом. Прощай.
Я твердо решил оставить бесполезные заботы о ее трудоустройстве и совершенно уверен был в том, что никогда более Тамарку не увижу. Но я ошибся. Увидел на следующий же день, но не на Арбатской, а на площади перед Киевским вокзалом.
2
Получив от тетки квартиру в полное свое распоряжение, радуясь погожим денькам, я полюбил ходить пешком от ГИТИСа через Арбат, через Бородинский мост до Киевского вокзала. Там я садился на метро и ехал до станции Кунцевская.
Тамарка заметила меня на площади, подбежала и взялась за руку, как это делают дети, подбегая к родителям. Я сначала не понял, какая надобность заставила ее так себя вести, но вскоре сообразил. Вскоре все выяснилось. Ее, оказывается, преследовал мужичок с засаленными длинными волосами и жиденькой бороденкой; наряжен он был в пиджачок с чужого плеча и заношенные тренировочные штанцы, на ногах были рваные кеды.
Вел себя этот мужичок очень агрессивно и я, признаться, совершенно растерялся, не зная, что предпринять, что мне в подобной ситуации нужно делать. Слов он никаких не слушал, размахивал руками, намекал на то, что о мировой не может быть и речи, то есть назревала самая настоящая драка. Драться я не хотел, не собирался, а он на драку провоцировал, и сам был готов всякую секунду ее начать.
Тамарка спряталась за мою спину, шмыгала носом, и чуть было уже не плакала. Стали потихоньку подтягиваться зеваки. И тут к косматому приблизился громила и влепил ему затрещину. Косматый злобно выругался, развернулся к нему с желанием ответить, искалечить, может быть и убить и… тотчас передумал. Мстительные желания сами собой улетучились. Он так и замер с поднятыми кулаками. Стоял и завороженно разглядывал железные шары бицепсов своего обидчика. Громила был в майке. Для того чтобы привести косматого в чувство, он дал ему оплеуху (удар кулаком, должно быть, был бы смертельным) и низким, замогильным голосом сказал:
– Считаю «раз», – тебя здесь нет.
Не пришлось даже «раз» говорить. Косматый резво выполнил приказ, только мы его и видели. Казалось бы, всего одно мгновение назад был, хотел затеять драку, бузил,
Громила исчез так же незаметно, как и появился, вовсе не претендуя на внимание и благодарность.
Только я собрался Тамарку отругать, сказать: «Видишь, к чему такая жизнь приводит?» как она сама, первая заговорила о том же. Поклялась, что с попрошайничеством покончено. Уверяла, что жизнь мошенницы ей надоела, что ушла от матери, заставлявшей ее заниматься преступным промыслом. Рассказала, о том, как вчера ночевала на лестничной площадке в доме, стоящем на пересечении улиц Шухова и Лестева. Сказала, что ей теперь негде жить и попросилась ко мне на одну лишь ночь. С тем, чтобы избегнуть неверной дороги. Знала, чем меня разжалобить. Я согласился предоставить ей ночлег в одной из трех комнат, которые мне теперь принадлежали. Сразу же оговорюсь, что даже в мыслях ничего низменного не держал, никаких темных думок не думал.
В вагоне метро, в котором мы ехали, все места были заняты. Тамарка прислонилась спиной к дверям, которые не открывались и села на корточки, а немного погодя, прямо на пол. Пассажиры, ехавшие в вагоне, вопросительно смотрели на меня, стоявшего с ней рядом, а на нее поглядывали осуждающе. Я сказал ей, чтобы встала.
– Зачем, – капризно отреагировала она, – ведь нам еще ехать и ехать.
– Встань, я тебе говорю! Люди смотрят.
– Да пусть хоть обсмотрятся. Мне все равно, – намеренно громко, так, чтобы ее слышали, сказала она.
– Мне не все равно, – пояснил я. – Ты со мной едешь, а не одна. Встань, кому говорю, а не то будешь ночевать на вокзале у канализационного люка или, в лучшем случае, на пересечении улиц Шухова и Лестева.
Про люк канализационный я, конечно, более для красного словца, для убедительности. И подействовало.
– Пожалуйста, – повиновалась Тамарка, нехотя вставая и стряхивая пыль с того места, на котором сидела.
– Спасибо, – передразнил ее я, так же нехотя хлопая ладонями себя по ягодицам.
Ехавшие в вагоне люди, должно быть, подумали: «Хороша парочка, один другого стоит».
Когда стояли уже у самой квартиры и я открыл ключом дверь, Тамарка взяла и по-свойски стала вытирать подошвы ботинок о ворсистый коврик, лежавший у соседской двери.
– Нам не туда, а сюда, – одернул я ее.
– Понимаю, монсиньор.
Озорничала Тамарка, бесенята в ее глазах так и прыгали. Меня это все раздражало. Было в ней слишком много беспокойства, слишком много веселья.
Вошла и всему с порога стала удивляться. Стала расхваливать
квартиру.
– Ух, ты! Какие комнаты большие! Ух, ты, какая кухня просторная! Какая большая ванная!
Все было как раз наоборот, – небольшим и не просторным.
– Что ты мечешься? Чего ты хочешь? – попытался я ее остудить.
– Чего хочу? Хочу того, что все хотят. Хочу кольца золотые, серьги с бриллиантами, наряды красивые. Я давно бы уже и оделась и нарядилась, просто не хочу. Я такая. Добренькая. Я все, что у меня есть, раздаю. Были у меня мужики, я все на них тратила. Один даже избил меня, а я его, дура, простила. На Новый год ездили за город, к нему на дачу…