ОТЛИЧНИК
Шрифт:
Я подошел к Тамарке, поздоровался. Заметил, как мгновенно, прямо на моих глазах у нее расширились зрачки.
– А-а, это вы. Все еще меня помните?
– А почему я должен был тебя забыть?
– Кто знает. Может, вам директор приказал меня забыть, а вы ее и послушались. Тогда же послушались, когда она велела вам меня из драмкружка выгнать.
– Да. Послушался. Ты меня прости… Что мы о пустом, у тебя такое горе.
– Горе? А-а, это. Нет, мать жива. Я просто таким образом деньги зарабатываю.
–
– Как видите. Времена такие настали, иначе не проживешь.
– Это же афера, уголовное преступление. Неужели ты этого не понимаешь?
Я стал ее отговаривать от подобного занятия, проговорил с ней более часа. Все это время к ней в руки прохожие клали деньги.
Узнав о том, что она умеет работать на швейной машине, я ей предложил возможность зарабатывать легально. Шить чехлы для диванов и кресел на фабрике Чурхенова. Она согласилась. На следующий день мы шли с ней устраиваться на работу.
Ночью прошел сильный дождь, повсюду были лужи, мы пробирались по узким сухим тропинкам, оставшимся на неровном асфальте. Тамарка баловалась, ходила по краям луж, где-то шла прямо по луже, меряя глубину. Ботинки на толстой подошве ей это дурачество позволяли. Доходило до того, что топала по луже ногой, с целью забрызгать меня. При этом, один раз поскользнувшись и потеряв равновесие, чуть не упала в лужу сама. Я вовремя ее поддержал.
– Что ты балуешься? – выйдя наконец из себя, сказал я.
– Не знаю, наверное с детством еще не рассталась.
– Да ты и есть настоящий ребенок.
– Зачем тогда на работу тащишь? По нашему законодательству эксплуатация детского труда запрещена.
Тамарка перешла в разговоре со мной на «ты», и я ей на это не сделал замечание, не знал, как реагировать.
– Смеешься?
– Ну, правда. Дал бы ребенку порезвиться.
– Сколько же тебе резвиться? Кобыле восемнадцать лет, стоит в метро, подаяние просит.
– Не кобыле, а жеребеночку, – поправила Тамарка, забираясь в очередную лужу.
Вел я Тамарку к другу Калещука, Тагиру Чурхенову. Его фабрика, выпускавшая мягкую мебель, размещалась в здании учебно-производственного комбината. А точнее, в здании школы, в которой учащиеся десятых классов со всего микрорайона приобретали себе рабочие специальности. Девочек учили шить на электрических машинах, овладевали специальностью швея-мотористка широкого профиля, мальчиков обучали вождению на грузовиках. По мнению организаторов всей этой практики, приобретенные учениками трудовые навыки (занятия по понедельникам, раз в неделю) позволили бы им не умереть с голода в первые дни сразу же по окончании школы.
Директор УПК, человек деловой, следуя в русле радикальных изменений в стране и так называемых новых веяний, сразу же несколько пустующих аудиторий отдал в аренду различным коммерческим фирмам. При этом находящиеся в комбинате производственные мощности,
На одной из этих швейных машин должна была трудиться Тамарка. Шить чехлы для диванов и кресел.
Мы уже подходили с ней к зданию УПК, к самому подъезду, когда нас на медленной скорости обогнала машина, и из нее вышел Тагир. Я тут же вытянулся в струнку, застегнул на рубашке верхнюю пуговку и приложив правую руку к картузу, как бы отдавая честь, стал рапортовать:
– Товарищ майор, за время вашего отсутствия…
– Вольно, вольно, – сказал Чурхенов, подыгрывая. Он, улыбаясь, пожал мне руку и увлек с собой.
Только поднимаясь по лестнице на второй этаж, я обнаружил, что Тамарки рядом со мной нет. Я выбежал на улицу, она стояла у дверей подъезда. Вся пунцовая, переминалась с ноги на ногу, не зная, что предпринять. Она весь этот розыгрыш приняла за чистую монету, решила, что я ее нарочно заманил с целью передачи в органы опеки или в руки правоохранительных органов. Она находилась в оцепенении и ни одному моему слову не хотела верить.
– Ну, что ты? Я же артист. Я из Одессы, здрасте, – успокаивал я ее. – Что ты так перепугалась? Это шутка, не бойся, пойдем.
Она все еще до конца не верила мне, но все же пошла. Сначала мы зашли в то помещение, где рабочие собирали мебель. Там во всю уже кипела работа. Стучали молотки, визжали пилы, невыносимо пахло едким клеем. Тагир в специально отведенном уголке доставал из сейфа какие-то бумаги, разговаривал с бухгалтером.
– Сейчас пойдем, подождите, – предупредительно сказал он нам.
– Мы тебя на лестнице ждем, – крикнул я, выталкивая Тамарку в двери.
Признаюсь, у меня от запаха лака, красок, клея всегда начинало болеть сердце. Я долго не могу находиться в таких помещениях.
Вскоре Чурхенов освободился и повел нас к швейным машинам. Осмотрели Тамаркино рабочее место, договорились об условиях работы и заработной платы. После чего Тамарка осталась трудиться, а я поехал по своим делам.
Утром следующего дня позвонил мне Тагир:
– Ну, и где твоя красавица? – спросил он.
– А что?
– Да на работу не вышла.
Я поехал на Арбатскую и нашел ее там, со знакомой картонкой, сообщающей о смерти матери. Тамарка сказала, что работать не смогла из-за ворса, беспрестанно летящего в глаза от тканей, идущих на чехлы.
– Перед сном пришлось глаза чаем промывать, – пожаловалась она интимным шепотом.
Мое сердце дрогнуло. «Действительно, – подумал я, – как это так, молодой девчонке и без глаз остаться. А глаза у нее красивые, вторых таких на всем белом свете не сыскать». Я стал подумывать о новом рабочем месте для нее, не на милостыню же жить. Слова о ворсе, летящем в глаза, передал Чурхенову.